Николай Бердяев об Истине Православия

Современная эпоха стала для России временем тяжелейших испытаний и необратимых трагических катастроф. Распад единого государства на враждующие удельные княжества, воровство и разбой как узаконенные формы существования и обогащения, растление молодёжи алкоголем, наркотиками и порнографией, резкое падение рождаемости на фоне многократно возросшей смертности, отсутствие у большинства населения каких бы то ни было жизненных перспектив – вот та безрадостная и далеко не полная картина неисчислимых народных бедствий, цинично обозначенных державными ворами как "реформы во благо народа".
Наряду с полным экономическим развалом Россия испытывает в настоящее время абсолютный духовный вакуум. Разгромив коммунистическую идеологию, которая на протяжении семи десятилетий усердно насаждалась советским людям уже с детсадовского возраста, «кормчие реформ» не выдвинули взамен ничего иного, кроме хрестоматийного закона уголовников: «Умри ты сегодня, а я завтра». Более того, помимо марксистско-ленинской философии, которая, к слову сказать, никогда в народе особым успехом не пользовалась, ожесточённым нападкам подвергается ныне та идеология, которая на протяжении девятисот лет была для русского народа единственно действенной консолидирующей и соборообразующей силой – Православное христианство.
Сегодня на нашем грозовом небе яркими звёздами вспыхивают запрещённые в прошлом имена мыслителей и писателей, живших в не менее страшную эпоху большевистского переворота и оставивших нам сочинения, призывающие народ уже тогда вернуться к поруганным ценностям Православия. Одной из самых ярких фигур русского религиозного возрождения XX века был Николай Александрович Бердяев.
В 1952 г. в Париже была опубликована статья Бердяева «Истина Православия», представляющая в нынешнюю эпоху особую ценность как для нас, русских, так и для идеологических неприятелей Православия. В этой работе автор рельефно выразил основные положительные стороны Православия, не скрывая, однако, как его недостатков, так и определённых достоинств Католичества и Протестантизма.
Бердяев пишет: «Христианский мир мало знает Православие. Знают только внешние и по преимуществу отрицательные стороны Православной Церкви, но не внутренние, духовные сокровища. Православие было замкнуто, лишено духа прозелитизма и не раскрывало себя миру. Долгое время Православие не имело того мирового значения, той
актуальной роли в истории, какие имели Католичество и
Протестантизм. Оно оставалось в стороне от страстной
религиозной борьбы ряда столетий, столетия жило под охраной
больших империй (Византии и России) и хранило вечную истину от
разрушительных процессов мировой истории. Для религиозного
типа Православия характерно то, что оно не было достаточно
актуализировано и выявлено во вне, не было воинственно, но
именно потому небесная истина христианского откровения наименее в нем исказилась. Православие и есть форма христианства наименее искаженная в существе своем человеческой историей. В Православной Церкви были моменты исторического греха, главным образом в связи с внешней зависимостью от государства, но само церковное учение, самый внутренний духовный путь не подверглись искажению.
Православная Церковь есть прежде всего Церковь предания в отличие от Церкви Католической, которая есть Церковь авторитета, и церквей протестантских, которые суть церкви
личной веры. Православная Церковь не имела единой
внешне-авторитарной организации и она незыблемо держалась силой внутреннего предания, а не внешнего авторитета. Она оставалась наиболее связанной с перво-христианством из всех форм христианства. Сила внутреннего предания в Церкви есть сила духовного опыта и преемственности духовного пути, сила
сверхличной духовной жизни, в которой всякое поколение выходит
из сознания самодовольства и замкнутости и приобщается к
духовной жизни всех предыдущих поколений вплоть до Апостолов. В предании я имею один опыт и одно ведение с Апостолом Павлом, с мучениками, со святыми и со всем христианским миром. В
предании мое знание есть не только знание личное, но и
сверхличное, и я живу не в отдельности, а в теле Христовом, в
едином духовном организме со всеми моими братьями во Христе.
Православие есть, прежде всего, ортодоксия жизни, а не
ортодоксия учения. Еретики для него не столько те, кто
исповедует ложную доктрину, сколько те, кто имеет ложную
духовную жизнь и идет ложным духовным путем. Православие есть, прежде всего, не доктрина, не внешняя организация, не внешняя форма поведения, а духовная жизнь, духовный опыт и духовный путь. Во внутреннем духовном делании видит оно сущность христианства. Православие есть наименее нормативная форма христианства (в смысле нормативно-рациональной логики и
морального юридизма), и наиболее духовная его форма. И эта
духовность и сокровенность Православия нередко бывали
источником его внешней слабости. Внешняя слабость и недостаток
проявления, недостаток внешней активности и реализации
бросались всем в глаза, духовная же его жизнь и духовные его
сокровища оставались сокровенными и незримыми. И это
характерно для духовного типа Востока в отличие от духовного
типа Запада, всегда актуального и выявляющегося во вне, но
нередко в этой активности себя духовно истощающего.
Православие не имело своего века схоластики, оно пережило
только век патристики. И Православная Церковь и доныне
опирается на восточных учителей Церкви. Запад считает это
признаком отсталости Православия, замирания в нем творческой
жизни. Но факту этому можно дать и другое истолкование: в
Православии христианство не было так рационализировано, как оно
было рационализировано на Западе в Католичестве при помощи
Аристотеля и воззрений греческого интеллектуализма. Доктрины
никогда не приобретали в нем такого священного значения, и
догматы не были прикованы к обязательным интеллектуальным
богословским учениям, а понимались прежде всего как мистические
факты. В богословском же и философском истолковании догматов мы оставались более свободными. В XIX веке в России была
творческая православная мысль и в ней было проявлено больше
свободы и духовного дарования, чем в мысли католической и даже
протестантской...
Православию чужд рационализм и юридизм, чужд всякий норматизм. Православная Церковь не определима в рациональных понятиях, она понятна лишь для живущих в ней, для приобщенных к ее духовному опыту. Мистические типы христианства не подлежат никаким интеллектуальным определениям, они также не имеют признаков юридических, как не имеют признаков и рациональных. Подлинное православное богословствование есть богословствование духовно-опытное. Православие почти не имеет схоластических учебников. Православие сознает себя религией Святой Троицы; не отвлеченным монотеизмом, а конкретным тринитаризмом. В духовной жизни, в духовном опыте и духовном пути отображается жизнь Святой Троицы. Православная литургия начинается со слов: "Благословенно Царство Отца, и Сына, и Святаго Духа". Все идет сверху, от Святой Божественной Троичности, от высоты Сущего, а не от человека и его души. В Православном представлении нисходит сама Божественная Троичность, а не восходит человек. В западном христианстве гораздо меньше выражена Троичность, оно
более христоцентрично и антропоцентрично. Это различие
намечается уже в восточной и западной патристике, из которой
первая – богословствует от Божественной Троицы, а вторая – от
человеческой души. Поэтому Восток раскрывает, главным образом,
тайны догмата тринитарного и догмата христологического. Запад
же, главным образом, учит о благодати и свободе и об
организации церкви...
Православие и есть христианство, в котором наиболее
раскрывается Дух Святой. Православная Церковь поэтому и не
приняла filioque, что видит в этом субординационизм в учении о
Духе Святом. Природа Духа Святаго наименее раскрывается
догматами и доктринами, но по действию своему Дух Святый нам
ближе всего, наиболее имманентен миру. Дух Святый
непосредственно действует на тварный мир и преображает тварь.
Это учение раскрыто величайшим русским святым Серафимом
Саровским. Православие не только существенно тринитарно, но
видит задачу мировой жизни в преображении Святой Троицы, и по
существу пневматично.
Я говорю все время о глубинах тайн в Православии, а не о
поверхностных в нем течениях. Пневматологическая теологоия,
ожидание нового излияния Духа Святаго в мире легче всего
возникает на православной почве. Это замечательная особенность
Православия: оно, с одной стороны, консервативно и традиционно
более, чем Католичество и Протестантизм, но, с другой стороны,
в глубине Православия есть всегда великое ожидание религиозной
новизны в мире, излияния Духа Святаго, явление Нового
Иерусалима. Почти целое тысячелетие Православие не развивалось
в истории; ему чужд был эволюционизм, но в нем таилась
возможность религиозного творчества, которая как бы
приберегалась для новой, еще не наступившей исторической эпохи.
Это выявилось в русских религиозных течениях XIX и XX века.
Православие более резко разграничивает божественный и природный мир, Царство Божие и царство кесаря, и не признает тут
возможных аналогий, к которым часто прибегает католическая
теология. Энергия Божественная действует скрытно в человеке и
в мире.
Православие, прежде всего, литургично. Оно научает народ
и развивает его не столько проповедями и преподаванием норм и
законов поведения, сколько самим литургическим действием, в
котором дан прообраз преображения жизни. Оно научает также
народ образами Святых и внушает культ святости. Но образы
святых не нормативны; в них дано благодатное просветление и
преображение твари действием Духа Святаго. Эта ненормативность
Православия делает его труднее для путей человеческой жизни,
для истории, мало благоприятным для всякой организации и для
творчества культуры. Сокровенная тайна действия Духа Святаго на
тварь не была актуально переведена на пути человеческой жизни.
Для Православия характерна свобода. Эта внутренняя
свобода может не замечаться извне, но она повсюду разлита.
Идея свободы, как основы Православия, была выявлена русской
религиозной жизнью XIX и XX века. Признание свободы совести
очень отличает Православную Церковь от Церкви Католической. Но
понимание свободы в Православии отличное и от понимания свободы в Протестантизме. В Протестантизме, как и во всей западной мысли, свобода понимается индивидуалистически, как право личности, охраняющей себя от посягательства всякой другой личности и определяющей себя автономно. Православию чужд индивидуализм, ему свойственен своеобразный коллективизм. Религиозная личность и религиозный коллектив не противостоят друг другу, как внешние друг для друга. Религиозная личность находится внутри религиозного коллектива и религиозный коллектив находится внутри религиозной личности. Поэтому религиозный коллектив и не является внешним авторитетом для религиозной личности, извне навязывающим личности учение и закон жизни. Церковь не находится вне религиозных личностей, к ней противопоставляемых; Она внутри их, и они внутри Ее. Поэтому Церковь не есть авторитет. Церковь есть благодатное единство любви и свободы. Православию чужда авторитарность, потому что эта форма порождает разрыв между религиозным коллективом и религиозной личностью, между Церковью и ее членом. Без свободы совести, свободы духа, нет духовной жизни, нет даже представления о Церкви, так как Церковь не терпит внутри себя рабов, и Богу нужны лишь свободные. Но подлинная свобода религиозной совести, свобода духа раскрывается не в изолированной, автономной личности, самоутверждающейся в индивидуализме, а в личности, сознающей себя в сверхличном духовном единстве, в единстве духовного организма, в Теле Христовом, то есть в Церкви. Моя личная совесть не внеположна и не противоположна совести сверхличной, совести церковной: она раскрываетя лишь внутри церковной совести. Но без активного, духовного углубления моей личной совести, моей личной духовной свободы не осуществляется жизнь Церкви, ибо эта жизнь Церкви не может быть внешней для личности, навязанной ей. Пребывание в Церкви требует духовной свободы не только в первый момент поступления в Церковь, что признает и Католичество, но и в течение всей жизни. Свобода Церкви в отношении к государству всегда была в опасности, но свобода внутри Церкви всегда была в Православии. В Православии свобода сочетается органически с соборностью, то есть с действием Духа Святаго на религиозный коллектив, которое присуще Церкви не только во времена Вселенских Соборов, но и всегда...
Православие обращено к тайне Воскресения, как к вершине и последней цели Христианства. Поэтому центральным праздником в жизни Православной Церкви является праздник Пасхи, Светлое Христово Воскресение. Светлые лучи Воскресения пронизывают православный мир. В православной литургике праздник Пасхи имеет безмерно большее значение, чем в Католичестве, где вершина – праздник Рождества Христова. В Католичестве мы, прежде всего, встречаем Христа Распятого, в Православии же – Христа Воскресшего. Крест есть путь человека, но идет он, как и весь мир, к Воскресению. Тайна Распятия может заслонить собой тайну Воскресения. Но тайна Воскресения есть предельная тайна Православия. Тайна же Воскресения не только человеческая, но и космическая. Восток всегда космичнее Запада. Запад же человечнее; в этом его сила и значение, но также и его ограниченность. На духовной почве Православия возникает стремление ко ВСЕОБЩЕМУ (курсив мой – Д.Л.) спасению. Спасение понимается не только индивидуально, но и соборно, вместе со всем миром. И из недр
Православия не могли бы раздаться слова Фомы Аквината, который
сказал, что праведник в раю будет наслаждаться муками грешника
в аду. Также на почве Православия не могло возникнуть учение о
предопределении, не только в форме крайнего кальвинизма, но и в
форме представлений Блаженного Августина. Большая часть
восточных учитилей церкви, от Климента Александрийского до
Максима Исповедника, были сторонниками апокатастасиса,
ВСЕОБЩЕГО спасения и воскресения. И это характерно для
современной русской религиозной мысли. Православная мысль
никогда не была подавлена идеей божественной справедливости, и
она никогда не забывала идеи божественной любви…
Наконец последнюю и важную черту в Православии нужно
видеть в его сознании эсхатологичности. В недрах Православия
более сохранилась первохристианская эсхатологичность, ожидание
второго пришествия Христа и грядущего Воскресения. Эсхатологичность Православия означает меньшую привязанность к
миру и земной жизни и большую обращенность к небу и вечности,
то есть к Царству Божьему. В христианстве западном актуализация
христианства в путях истории, обращенность к земной
устроенности и земной организации заслонила собою тайну
эсхатологии, тайну второго пришествия Христова. В Православии,
именно вследствие его меньшей исторической активности,
сохранилось великое эсхатологическое ожидание. Апокалиптическая сторона христианства осталась наименее выраженной в западных формах христианства. На Востоке же, на православной почве, особенно на почве русского Православия, возникли течения апокалиптические, ожидание новых излияний Духа Святаго. Православие наиболее традиционная, наиболее консервативная форма христианства, ибо охраняло древнюю истину, но в нем же заложена возможность наибольшей религиозной новизны, не новизны человеческой мысли и культуры, которая так велика на Западе, но новизны религиозного преображения жизни».
Я намеренно не стал прерывать столь обширное цитирование авторского текста неуместными комментариями, поскольку мысли, выраженные ясно и убедительно, в излишних толкованиях не нуждаются. Хотелось бы только подчеркнуть безусловную актуальность высказанных идей в нынешнюю эпоху нелюбимого ещё В.С. Высоцким «холодного цинизма» и неверия ни в кого и ни во что. Проповедуемый Православием культ святости, соборный коллективизм при отсутствии авторитаризма, сочетание древних традиций с возможностью духовного роста и нравственного обновления жизни – не есть ли та заветная русская идеология, от забвения которой задыхается наше нищее духом общество? И не следует ли нам, ничтоже сумняшеся, вернуться к утерянному ковру-самолёту вместо того, чтобы всем миром изобретать трёхколёсный велосипед?
Дабы не стать в недалёком будущем даже не Иванами, а Джонами, не помнящими родства.

Николай Бердяев об Истине ПравославияТеология

Николай Бердяев об Истине Православия
Теология