Роман
Виталий Григорьев
Глава первая
В свой сороковой день рождения Иван Карасёв вдруг осознал, что окончательно потерял веру в человечество. И ничего особенного с ним в этот день не приключилось. Просто, доев кусок именинного торта, Иван внезапно и ясно ощутил эту тихую утрату. Он окинул взглядом пустую комнату, растерзанный праздничный стол, посмотрел в темноту за окном и грустно сказал: «Суета сует, - всё суета…».
Жена его, Виктория, мыла на кухне посуду и из-за шума воды не слышала его слов, а дочь уже спала.
Карасёв вошел в кухню, и многозначительно спросил жену:
- Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?
Вика перекрыла воду, повернулась к супругу и внимательно посмотрела на него. Карасёв продолжал:
- Видел я все дела, которые делаются под солнцем, и вот, всё – суета и томление духа!
Жена потрогала ему лоб:
- Ты переутомился, милый. Сегодня был напряжённый день. Ложись отдыхать.
Карасёв глубоко вздохнул и с горечью в голосе продолжил:
- И возненавидел я жизнь: потому что противны стали мне дела, которые делаются под солнцем; ибо всё – суета и томление духа!
Вика накапала в столовую ложку валокордина, влила в рот мужу и дала запить воды.
- Сейчас я постелю, ложись, - говорила она, уходя в спальню. – Всё будет хорошо.
И еще раз раздельно:
- Всё – будет - хорошо!
Пока Вика стелила постель, Карасёв всё твердил своё:
- И возненавидел я весь труд мой, которым трудился под солнцем.… Ибо что будет иметь человек от всего труда своего и заботы сердца своего, что трудится он под солнцем? Потому что все дни его – скорби, и его труды – беспокойство; даже и ночью сердце его не знает покоя. И это – суета!
Вика помогла мужу раздеться, укрыла его, поцеловала и погасила свет.
Карасёв долго лежал с открытыми глазами и всматривался в темноту. Когда жена уснула, он встал, оделся и вышел на улицу. Асфальт был мокрым после теплого июльского дождя и серебрился в свете уличных фонарей. В мелких лужах плавала жёлтая луна.
Куда и зачем он идёт, Иван не смог бы объяснить даже самому себе. Это было какой-то не осознанной и не понятой ещё внутренней необходимостью.
Бодро шагая по пустынной улице, Карасёв увидел выходящего из метро человека. Тот неспешно прошел мимо Ивана, даже не заметив его, загадочно улыбаясь своим мыслям. И само появление прохожего, и его счастливый вид поразили Карасёва. Всё было очень странным.
Карасёв глядел вслед незнакомцу, пока ночная улица не поглотила звук его шагов, а затем, оглядевшись по сторонам, стал медленно спускаться в метро. Он погружался в застывшее царство тишины и неподвижности. Эскалаторы не работали, и Ивану пришлось самому идти вниз по их ступеням. Ему было немного жутковато: в абсолютно пустом метро он оказался впервые.
Сойдя с неподвижного эскалатора, Карасёв осмотрелся и стал прогуливаться по перрону. Для него одного ярко светили лампы. Звенящая тишина нарушалась лишь гулким эхом его шагов. В громадном каменном склепе он был совершенно один. «Пожалуй, пора возвращаться», - нервно думал Иван, но все медлил и откладывал свой уход. Какое-то смутное предчувствие не давало ему вот так просто взять и уйти. Он чувствовал, что должно произойти нечто важное, и ждал этого.
Нечто важное в самом деле произошло. Сначала Карасёв услышал приближающийся гул, затем ощутил как всё вокруг него, включая воздух, мелко задрожало, и увидел как, разорвав темноту тоннеля ярким снопом света, на станцию стремительно ворвался пустой электропоезд. Кресло машиниста было пустым. Поезд остановился, и двери вагонов раскрылись.
Задумавшись на секунду, Карасёв шагнул в вагон так же решительно, как в детстве шагал с обрыва в реку. Он сел и огляделся вокруг: вагон как вагон, только совершенно пустой, да рекламы нет нигде. Двери закрылись, отрезав Ивана от привычной и опротивевшей ему действительности, и поезд, стремительно набирая скорость, помчался в неизвестность. Следующую станцию не объявили.
«Время плакать, и время смеяться;
время сетовать, и время плясать»
Еккл. 3, 4.
Глава вторая
Минут через семь, в течение которых Карасёву представлялись всевозможные грядущие злоключения, электропоезд снизил скорость и вошёл на ту же самую пустую станцию. Стремительно двигаясь вперёд, он остался на месте! Иван вышел из вагона и стал ждать, когда поезд уйдет. Но поезд стоял, и двери вагонов были открыты. Подождав еще немного, Иван решил выйти на улицу.
Карасёв не поверил своим глазам, увидев яркий солнечный свет, льющийся сквозь прозрачные двери. Выйдя из метро, он остановился и прищурился, глядя на солнце. Ощущение реальности покидало его. Всё было как во сне. Стоял хороший осенний день примерно второй половины сентября, и улица была полна людей. Карасев подумал, что стоять на месте не имеет смысла и пошёл, куда глаза глядят. Ему приятно было прогуляться: солнце было нежным, и под подошвами туфлей похрустывала упавшая за утро сухая листва. Иван любил раннюю осень. Ему нравилось смотреть на желтеющие деревья, пригретые золотистым сентябрьским солнцем, на сизый дымок, поднимающийся от собранных в кучи желтых и красноватых листьев, нравилось вдыхать полной грудью свежий, но еще не холодный воздух с запахом того же дымка. А осенний шелест листвы! Это совсем не то, что летом… Осенью в шелесте листьев появляется особая лёгкость и звонкость. И эта музыка осенних листьев зовёт, манит куда-то... То ли в далекие страны, то ли в небеса, то ли в собственное детство. Ивану нравилось смотреть на людей, спешащих по своим делам, и как будто не замечающих всей этой красоты. В такие дни ему нравилось быть неторопливым.
Прогуливаясь по тротуару вдоль многоэтажки, Карасёв услышал где-то наверху сдавленный крик, вскинул голову и увидел, что прямо на него, беспорядочно размахивая руками и ногами, падает человек. Ивану показалось, что он даже успел разглядеть искажённое ужасом лицо. Он отскочил в сторону, и весь содрогнулся от громкого и ужасного звука, с которым тело ударилось рядом с ним об асфальт. Карасёв инстинктивно взглянул на место падения, тут же отвернулся и быстро зашагал прочь. За его спиной послышались крики прохожих, звук автомобильных тормозов и другие звуки, заглушившие обычный шум улицы. Иван успел заметить, что погибший был прилично одетым мужчиной приблизительно его возраста. Потрясенный увиденным, Карасёв уходил всё дальше и дальше от места этого чудовищного происшествия.
Но это было только начало. Выйдя на пешеходный переход, Иван повернул голову налево и понял, что через долю секунды будет сбит машиной. Не снижая скорости, на него, как ракета, неслась иномарка. В последний момент Иван зажмурился. Через мгновение, открыв глаза, он обнаружил себя… стоящим на прежнем месте. Машины перед ним не было. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, Карасев увидел как летящая с прежней скоростью иномарка исчезла вдали.
Ошеломленный Иван перешел дорогу и уселся прямо на тротуаре. Никто не обращал на него никакого внимания. Его просто не замечали. Немного придя в себя, Карасев встал и поплёлся по улице.
Магазины через один были закрыты. Иван читал надписи: «Учёт», «Закрыто», «Не работает», «Извините, сегодня мы не работаем», «Технический перерыв» и другие подобные. В работающих магазинах было оживлённо. Люди сновали туда-сюда и жадно скупали всё подряд: бытовую технику, одежду, продукты. У прилавков и касс образовались очереди. Было общее ощущение какой-то суматохи. Карасёв вглядывался в напряженные и озабоченные лица людей и пытался понять, что происходит. Грузный бородач загружал в микроавтобус третий телевизор. Мимо, согнувшись от тяжести, просеменила старушка с полными авоськами гречки, риса, соли и вермишели. Она непрерывно что-то бормотала себе под нос.
Чтобы хоть как-то сориентироваться Карасёв подошёл к газетному киоску и обнаружил, что свежие газеты датированы 19 сентября 1998 года. «Вот те на!» - сказал он неизвестно кому. В душе Ивана мгновенно поднялась буря эмоций, он почти запаниковал, но вскоре успокоился, поскольку во всём, даже самом печальном научился находить положительные стороны. «Зато теперь всё встало на свои места», - подумал он и почувствовал некоторое облегчение. Не зная, что делать дальше, он долго стоял у киоска, пока среди прохожих вдруг не заметил собственную жену.
- Вика! – радостно вскричал Иван и бросился к жене. – Вика!
Нужно ли говорить, что Карасёву не удалось обратить на себя внимание жены ни словами, ни действиями? Все его попытки оказались тщетными. Наконец поняв, что ему придется привыкать к положению безмолвного и тайного созерцателя, Карасёв просто пошёл вслед за Викторией. Несколько раз он забегал вперёд и вглядывался в сосредоточенное лицо жены. К своему удивлению Иван обнаружил, что она изменилась за эти пять лет.
Вика зашла в аптеку и встала в хвост длинной очереди. Перед ней беседовали две старушки.
- Ты видела, почём сегодня хлеб продают? – спросила первая.
- Нет.
- Лучше бы и не видеть, – она вздохнула. - Теперь моей пенсии только на хлеб и хватит. Больше ни на что.
- А ещё и за квартиру заплатить надо, и за лекарства, да и на хлебе одном не протянешь, - поддержала её вторая.
Они помолчали.
- Хорошо хоть лекарства пока не подорожали, - продолжила первая. – Сейчас на все деньги, что на похороны откладывала, лекарств куплю.
Дождавшись своей очереди, Вика купила цитрамон и вышла из аптеки. Карасёв следовал за ней. Он старался, но никак не мог припомнить, что произошло в этот день.
Вика дошла пешком до дома своей мамы, поднялась на третий этаж и несколько раз нажала кнопку дверного звонка. После мелодичных переливов Карасёв услышал за дверью шаги и голос тёщи:
- Иду, иду! Кто там?
Вместе с тёщей и женой Иван прошёл в гостиную и уселся на мягкий удобный диван. В квартире тёщи почти ничего не изменилось. Стояла та же мебель, купленная до дефолта, тот же телевизор. Пожалуй, другими были только обои.
- Голова болит, - проговорила Вика. – Пойду таблетку выпью.
Она достала из сумочки таблетки и ушла на кухню.
- Сейчас я чай поставлю, - тёща достала из ящика шкафа деньги и пошла за дочерью. – Вот, возьми. Сходите сегодня с Машутой по магазинам, купите ей вещи на зиму. У меня заначка небольшая осталась.
Вика попыталась возразить, но Елизавета Петровна закрутила головой:
- И слышать ничего не хочу. Сегодня же идите! А то завтра неизвестно что будет. Суббота, народу много… Но ничего, Маша со школы придёт – и ступайте, - она сунула купюры в карман дочери. - А Иван как? Всё по-прежнему?
Вика утвердительно покачала головой.
- Да кому он там нужен? – воскликнула Елизавета Петровна. – Кто его там ждет? Блажь это всё!
В это время запел дверной звонок.
- Наверное, Ваня.
Иван-наблюдатель заёрзал на диване. Теперь его охватила настоящая паника. Он не знал, что ему делать: то ли бежать куда-то, то ли оставаться на месте. Пока он пребывал в паническом ступоре, Вика открыла входную дверь. Из прихожей послышался негромкий разговор. Спустя несколько мгновений в гостиную вошла жена, а за ней – Иван Карасёв собственной персоной!
Увидев себя, Иван испытал сложные чувства. Если бы он сам не был Иваном Карасёвым, вошедший человек вряд ли понравился бы ему. Было в нём что-то странное и двусмысленное. Ему явно не хватало простоты и определенности. При этом избыточествовало то ли упрямство, то ли высокомерие. В общем, Карасёва поразил контраст между внутренним самоощущением и собственным внешним видом. Присущие ему внутренняя выстроенность, решительность и ясность либо не находили должного внешнего проявления, либо проявлялись карикатурно. Налицо было грубое несоответствие. Карасёв-наблюдатель даже сплюнул.
При всём прочем вошедший был взъерошен и взвинчен. Весь вид его изображал досаду. Угрюмо поздоровавшись, он плюхнулся в кресло, взял с журнального столика свежую газету и тупо уставился в неё.
- Сегодня мы все стали ещё беднее, - сказал он, не поднимая глаз от газетной страницы. – Я даже не знаю, зачем мне на работу ходить! Раньше я ни за что не стал бы работать за такие деньги. Теперь я работаю почти бесплатно.
Все, включая Карасёва-созерцателя, молча наблюдали за ним, зная, что будет продолжение.
- Нас всех нагло и бессовестно ограбили! – вскричал Карасёв, отбросив газету. – Причем, ограбили открыто и уже не в первый раз!
Иван резко встал и решительно заходил по комнате. Его глаза сверкали, и на щеках выступил румянец.
- И не денег мне жалко! – пламенно продолжал он, активно жестикулируя одной рукой. Вторая в это время лишь подёргивалась, будучи пленницей переднего кармана джинсов. - Мне просто обидно! Обидно, что всех нас держат за баранов и стригут по своему усмотрению. А когда надо – ещё и режут. Но самое главное – нас всех это устраивает!!! – выкрикнул он и стал похож на ежа.
- Ничего, - спокойно сказала Елизавета Петровна, воспользовавшись возникшей паузой, - переживём как-нибудь. И не такое переживали. Были времена и похуже.
Карасёв снова свалился в кресло.
- Я поверил! – воскликнул он. – Поверил!!! Поверил, что мы, - сделав ударение на «мы», он изменил тон и сделал ремарку, как бы заключив её в скобки: «я имею в виду народ России». - Что мы, наконец-то, осознали себя народом! Что мы, пусть ошибаясь, но всё же начали строить нормальную жизнь. Нормальную жизнь для всех! Не тут-то было! Я жестоко обманут и разочарован.
Он помолчал. Никто не стал перебивать его.
- Что будет дальше? Может, реакция, а может быть, сначала гражданская война, а потом реакция. Слышали, что говорят отдельные представители налоговых органов: цены пока повышают те, кто нас не боится. Чувствуете дух? Одно ясно: к настоящим реформам мы не готовы. Демократия невозможна при отсутствии демоса. Иначе говоря, власть народа невозможна без народа, способного к осуществлению этой самой власти в собственных интересах. Мы не способны! Это грустно, но - факт. Поэтому мы имеем то, что имеем: не власть народа, а власть над народом в разных видах.
Иван замолчал, погрузившись в свои горькие думы. Его пальцы что-то мерно отстукивали по подлокотнику кресла: может быть, удары его огорчённого сердца, а может быть, последние капли его терпения, в ожидании той самой, которая переполнит чашу.
Елизавета Петровна встала, расправила передник, и примирительно предложила:
- Пойдёмте пить чай!
В интонации, с которой были произнесены эти слова, было заключено что-то мудрое и умиротворяющее, что подействовало даже на расстроенного Карасёва.
Выпив чай и дожевав ароматную тёщину булочку, Иван собрался произнести еще много умных и трагических слов, когда в квартиру, матерно ругаясь, ввалился его тесть, Анатолий Семёнович.
- Толя! Толя, что с тобой? – заголосила открывшая входную дверь Елизавета Петровна. – Ты ранен?
- Папа! – вскрикнула побледневшая в одно мгновение Вика и побежала в прихожую.
- Сволочи!!! – хрипел тесть. – Жаль, автомата у меня нет! Перестрелять всех!
Одной рукой он дёргал шнурки туфлей, а другой прижимал носовой платок к кровоточащей царапине на лбу. Яростно сбросив туфли, Анатолий Семёнович раздвинул животом обступивших его родственников и, сопя, протопал в гостиную.
- Бандиты! – продолжал он клокотать, непрерывно ходя из одного угла комнаты в другой, словно разъярённый тигр в клетке. – В другое время бы их без суда и следствия! А теперь! Хозяева жизни! Довели народ!
Елизавета Петровна уже чем-то смазывала его царапину, не обращая внимания на то, что муж вертел головой и отмахивался от неё как от назойливой мухи.
- Папа, что случилось? Где ты был?
Анатолий Семёнович не слышал обращенных к нему вопросов и продолжал изрыгать ругательства.
- Да что автомат! Одного автомата на всех гадов не хватит. Тут ядерная бомба нужна! Нет, водородная!
- Толя, успокойся. Дай я тебе хоть рану обработаю!
- И я первый бы вызвался эту бомбу сбросить!
Тяжело дыша, Анатолий Семёнович, наконец-то, согласился сесть на диван.
- Толя, где ты был?
Анатолий Семёнович молчал и лишь свирепо вращал глазами.
- Где я был? – простонал он, немного успокоившись. – Где я был!? – он сделал паузу. – Я всего лишь хотел получить пенсию.
Домашние переглянулись.
- Осёл! - Анатолий Семёнович несколько раз звучно ударил себя кулаком по той части лба, которая не была оцарапана. - Я сам написал заявление, чтобы пенсию мне перечисляли на счёт в банке. На жизнь зарплаты хватало! Думал, пусть лежат пока. Удобно! Да и проценты… И вот: ни банка, ни счета, ни процентов, ни пенсии! Лишь телесные повреждения и масса впечатлений в довесок.
Все молчали, ожидая подробностей.
- Ваня, - сказал тесть вдруг изменившимся голосом, прижимая руку к груди, - сходи, пожалуйста, за бутылкой, дорогой. Я тебя очень прошу.
Карасёва не нужно было уговаривать.
- Конечно. Я быстро.
Иван обулся и вышел. Иван-наблюдатель остался в квартире. Он вспомнил, что должно произойти в этот день.
- Папа, где ты поранился? – спросила Вика, подсев ближе к отцу.
- Не сейчас, дочка, - отмахнулся тот. – Не сейчас. Я очень устал.
Женщины уединились на кухне.
- Не пора ли прийти Маше? – взволнованно спросила Елизавета Петровна. – Она ведь сюда должна прийти? У неё когда занятия заканчиваются?
- Уже должны кончиться, - ответила Вика, посмотрев на часы. – Сейчас придёт.
- Может быть, её встретить?
- Даже не знаю, - Вика пожала плечами.
В это время снова подал голос дверной звонок.
Обе женщины бросились в прихожую. Невидимый Карасёв последовал за ними. Дверь распахнулась и на пороге возникла его дочь. Пушистое чудо со школьным рюкзачком. Совсем ребёнок. Иван уже и забыл, что когда-то она была такой. Тёплая волна нежности накрыла его. В горле и глазах защекотало, стало трудно дышать.
- Привет, бабуля! – пропела Машута и громко расцеловалась с Елизаветой Петровной.
- Слава Богу! Хоть с ребёнком всё в порядке, - вздохнула тёща. – Ну и день сегодня!
«Это верно» - подумал Карасёв-наблюдатель.
- Что с тобой, деда? – спросила внучка у Анатолия Семёновича.
- Всё в порядке, милая, – он грустно улыбнулся. – Дедушка просто поцарапался. – Как у тебя в школе?
- Нормально. Всё как всегда, - она улыбнулась.
- Вот и хорошо.
Вскоре пришёл Иван с бутылкой коньяка, он успел как раз к обеду.
Отобедав, Вика с Машей по настоянию Елизаветы Петровны отправились за покупками, сама она занялась домашними делами, и за столом остались только Иван и Анатолий Семёнович. Между ними стояла недопитая бутылка коньяка, и красовались остатки былой роскоши: на овальном блюдце лежал ровно нарезанный карбонад, оранжево лоснилась сёмга, благоухали жёлтые ломтики лимона, синели баклажаны. В воздухе был растворён букет благородного напитка и ароматы закусок. Карасёв-наблюдатель сидел рядом, слушал и пытливо вглядывался в лица.
Порозовевший Анатолий Семёнович в очередной раз наполнил рюмки солнечным напитком и спросил Ивана:
- За что выпьем?
Подняв свою рюмку, Иван задумался на мгновенье.
- За Россию! - сказал он с чувством. – Россия непобедима, пока в ней жив партизанский дух. А этот дух не умрёт в нас никогда, потому что мы – партизаны в собственной стране. Мы – партизаны по жизни!
Анатолий Семёнович поставил свою рюмку на стол.
- Что такое Россия? – спросил он серьёзно.
К такому вопросу Иван оказался не готов. Он поднял брови, округлил глаза и выпятил нижнюю губу. Тесть продолжил:
- Что такое Россия? Я родился и почти всю сознательную жизнь прожил в другой стране. Моя родина – СССР. И я ощущал себя гражданином собственной страны. В России же я чувствую себя эмигрантом. Я - эмигрант в собственной стране!
- Ну, тогда за непобедимый и неистребимый российский народ! – попытался сгладить Иван.
- Ладно, за народ можно выпить.
Они выпили.
- Вот вы, молодежь, любите ругать советскую власть. А ведь вы не жили тогда, многого не знаете.
- Я все-таки при советской власти окончил школу, институт и женился, - возразил Карасёв. – Представление имею. Помню очереди за колбасой на полквартала. Да что за колбасой, даже за молоком и хлебом! Пустые прилавки и пирамиды в витринах из рыбных консервов. Рубашки местной швейной фабрики, которые невозможно носить.
- Рубашки ему не хороши были! Ты тогда бесплатно высшее образование получил, работу по специальности, квартиру. А теперь попробуй!
- Да, это верно… Но это уже было во время зрелого социализма, когда все враги советской власти, действительные и предполагаемые, были истреблены. Социализм – это ведь не только шестидесятые-восьмидесятые годы. До этого был и красный террор, двадцатые, тридцатые годы, тройки, ГУЛАГ. Лишь когда всех инакомыслящих и свободных людей истребили, остальным дали немножко продохнуть. В обмен на послушание. Если сейчас вернуться к социализму, то начинать опять придётся с красного террора. Сразу в шестидесятые годы с красной икрой в магазинах и дешёвой водкой мы никак не попадём.
- Конечно! Страну разворовали, природные богатства - народное достояние разобрали по частным карманам, развели нищету и бандитизм. Зато говорить разрешили, что хочешь. А вы и рады! Да что толку в этом?
- Свобода мысли и слова – это уже немало.
- Какая свобода?! Одна трепотня! Что меняется от сказанных слов? Раньше на сообщения в печати быстро реагировали, проверяли, снимали кого надо. А теперь? Все давно знают, что во власти полно воров. Знают и поимённо. Пишут об этом каждый день. И что? Всё по-прежнему!
- Самое главное в том, что советская власть во все периоды своего существования была аморальной и циничной, она пожирала собственный народ и пролила реки невинной крови.
- Всё это преувеличено, - Анатолий Семёнович махнул рукой. - Теперь реки невинной крови проливает криминальный элемент. Ему воля и доля! Мелкие бандиты отбирают у людей то, что не отняли крупные. Разгул преступности, детская беспризорность, нищенская пенсия, брошенные старики, чиновничий беспредел. Что может сейчас простой человек? Где ему найти защиту? Бандитское государство! А теперь вообще народ по миру пустили! Хоть с голоду помирай! В чём нравственность? И что проку от такой свободы?
Иван молчал. Последние события стали для него серьёзным ударом. «И тогда и сейчас беда в нас самих», - думал он. – «Пока мы сами дурны, мы будем иметь дурную власть. Мы определяем её лицо. Пока мы все не станем лучше, власть может принимать разные обличья, но она всё равно будет дурной. Это как в истории с зеркалом». Карасёв закрыл лицо руками: «Бросить всё и уехать. Спокойно мыть посуду в ресторане где-нибудь в Новой Зеландии или в Канаде. А о вывихах русской истории слушать по радио». Течение его грустных мыслей прервал Анатолий Семёнович. Он снова наполнил рюмки.
- Не грусти. Давай выпьем. Сердцу будет веселей.
Выпив рюмку ароматного коньяка, Карасёв почувствовал, что сердцу действительно становится легче. Коньяк разлился по телу жидким солнцем, и жизненные проблемы начали терять в весе, постепенно превращаясь в сущие пустяки. В конце концов, он и его близкие были живы и здоровы. А дальше будет видно… От общего и сложного захотелось перейти к частному и простому.
- А что с вами стряслось сегодня? – спросил он.
Анатолий Семёнович осторожно потрогал подсохшую царапину на лбу.
- Теперь я немного успокоился. Можно и рассказать. Всё началось с того, что я решил забрать свою пенсию из банка. И так деньги обесценились, а тут на днях я услышал, что некоторые кредитные организации перестали производить выплаты, и подумал, что нужно спасать последнее. Сегодня утром я отправился в банк. Ещё издали увидел большую толпу. Облепив здание банка, она гудела и двигалась как пчелиный рой. Люди были возбуждены. Подойдя поближе, я заметил, что входные двери закрыты и внутрь никого не пускают. Кто-то придумал вести очередь, и людям прямо на ладонях шариковой ручкой писали номера, - он показал полусмытый синий трехзначный номер на своей ладони. – Все стояли, нервничали и ждали чего-то. Я тоже решил подождать. Люди продолжали подходить, и толпа увеличивалась. Некоторые возмущались, кричали, призывали брать здание штурмом, другие переговаривались, третьи просто стояли молча. От стоящих рядом я узнал, что позавчера некоторым удалось получить свои деньги, вчера деньги уже не выдавали, но обещали продолжить выдачу сегодня. Сегодня же с утра сказали, что выдачи не будет по техническим причинам. Никто в это не верил. Один мужик около меня всё время охал и сосал валидол. Незадолго до кризиса он все свои сбережения принёс в банк и положил на депозит. А сколько историй я услышал! Рассказывали, что один парень решил организовать свой бизнес. Нужны были деньги на раскрутку. Пошёл в банк, там говорят: давай что-нибудь ликвидное в залог. Поскольку заложить ему было нечего, он обратился к каким-то крутым, которые могли дать взаймы и без залога. Взял крупную сумму в долларах. Только деньги в дело вложил, бац – кризис. Дело встало. Парень – банкрот. Пометался он, пометался, заперся в своей комнате и из дробовика мозги себе вышиб.
- В армии сейчас тоже много случаев самоубийства среди офицеров.
- Они и так, бедняги, ни кола, ни двора. А тут ещё и жалованье почти отняли. У многих дети, кормить нечем, перспективы никакой. Да…
Анатолий Семёнович налил ещё по рюмке, выпил, зацепил вилкой синий ломтик баклажана, отправил его в рот и продолжил:
- Вот ещё одна история. Работница банка взяла в своём банке крупный кредит и на всю сумму купила доллары по шесть рублей. Через полтора месяца продала доллары по двадцать пять рублей, погасила кредит, купила себе новую квартиру, машину, и ещё осталось много. Вот так. Неспроста она решила перед кризисом кредит взять! И заметь: это рядовая работница банка. А что было на уровне центрального банка и руководства страны? Там за месяц такие состояния сделаны, что нам с тобой, неграмотным, и не сосчитать. Другая история. Решила одинокая женщина с детьми переехать в другой город. В родном городе квартиру продала, пока в другой перебиралась, её рубли в несколько раз подешевели. Ни квартиру, ни домик уже не купишь. Мать - в психушку, дети – по родственникам. Жуть. Но есть просто везунчики! Это те, кто, не доверяя никому, хранил свои зелёные в чулке. Пока я эти истории слушал, обстановка начала накаляться. Некоторых избранных начали в банк пропускать. Сначала народ думал, что это сотрудники банка. Но через некоторое время эти особы выходили наружу, пряча счастливые глаза и прижимая сумки к сердцу. Публику это просто взорвало! Началось движение, и меня оттеснили к стене. Когда стали ломать входную дверь, выскочили охранники, и началась потасовка. Крики, ругань, женский визг! Когда охрана, вырвавшись, спряталась за железными решетками, кто-то бросил камень в окно. Тут же в окна полетели десятки камней. Сверху на людей посыпались острые осколки. Досталось и мне. Поднялся вой. Началась форменная драка. Кое-как мне удалось выбраться из толпы и убраться восвояси.
Анатолий Семёнович замолчал. Молчал и Иван. Через пару минут тесть встрепенулся, взял бутылку и разлил по рюмкам последний коньяк.
- Ничего. Где наша не пропадала! Помнишь ту историю?
- Какую?
- Со стрельбой.
- Да уж как не помнить. Такое не забывается!
- Что нас не убивает, то делает сильнее. Верно?
- Пожалуй.
- После того случая меня долго трясло. Долго не мог спать спокойно. Никогда бы не подумал, что человека убить придётся… А тут сразу двоих! Я до сих пор не знаю, что именно им было нужно.
- Хорошо хоть так кончилось. Могло и по-другому выйти.
- Это точно. Милиции спасибо: дело возбуждать не стали. Я уж думал, по этапу пойду. Честно говоря, не ожидал от них. Давай выпьем за честных людей, где бы они ни были!
- Давайте.
Они выпили. Тесть продолжил:
- Я после того случая ружьё до сих пор в сборе держу. Полученный шок примерно за год переработался в механизмы психологической адаптации. Стресс ушёл, а психологическая готовность к стрессовой ситуации осталась. Так что я, в самом деле, в этом смысле сильнее стал. Теперь я уже готов, если что…
- Да и тогда готовы были, как жизнь показала.
- Повезло… И тебе спасибо за советы. Всё как в страшном сне. Здорово я тогда перетрясся.
- Ко всему люди привыкают.
- Не дай Бог такой привычки!
Анатолий Семёнович, деловито оглядев стол, потер руки и заговорщическим тоном предложил зятю:
- Давай сходим ещё за одной!
- Я не против. Только давайте я один схожу. Я знаю, где есть хороший и не слишком дорогой. Так быстрее будет.
- Тогда давай сложимся, - Анатолий Семёнович встал и собрался идти в комнату.
- Не стоит. У меня ещё есть кое-что. Мне приятно будет Вас угостить.
- Ну, как знаешь, - Анатолий Семёнович улыбнулся.
Карасёв встал, расправил плечи и ощутил во всем теле приятную тяжесть и силу, а в сердце – необыкновенную легкость. Заботы отступили, и он вопреки всему был почти счастлив. Иван чувствовал, что может свернуть горы. Выйдя на улицу, он с удовольствием вдохнул прохладный сентябрьский воздух и решительно зашагал по тротуару. Карасёв-наблюдатель шёл сбоку, немного отставая.
Пройдя пару кварталов, они увидели нечто необычное. Двое мужчин в робах стояли около коммунального колодца и заглядывали внутрь. Затем один из них спустился в колодец, а второй стал кричать что-то вниз. Потом он всплеснул руками, схватился за голову и в панике забегал вокруг колодца. Он оглядывался по сторонам и протягивал руки к прохожим.
- Что случилось? – спросил Карасёв, подойдя к этому человеку.
- Я…Он…Там! – все мускулы на лице рабочего судорожно двигались, а слова толпились и застревали в горле.
- Спокойно! – сказал Иван и подошёл к колодцу. Спокойствия ему было не занимать.
- Осторожно! Газ!
Карасёв обернулся:
- Какой газ?
- Не знаю! В колодце скопились ядовитые газы. Они там двое! Лежат!
Иван заглянул в колодец и в полумраке увидел двух неподвижно лежащих мужчин. Один лежал в глубине колодца на боку, второй – головой к лестнице, лицом вниз. Вероятно, почувствовав себя дурно, он кинулся к лестнице, но больше ничего сделать не успел. Иван понял, что ни секунды терять нельзя. Если эти люди ещё живы, их нужно вытаскивать прямо сейчас. Первым делом он бросился к проходившей мимо женщине, схватил ее за рукав и скомандовал: «Вызовите скорую помощь и спасателей! Немедленно! В колодце двое людей, без сознания! Отравление газом!». Затем вернулся к колодцу и начал спускаться вниз по железной лестнице.
- Нельзя! – рабочий схватил Ивана за плечо. – Первым спустился Колян и свалился без сознания. Толик попытался его вытащить и сам отрубился. Туда нельзя! Нужно ждать помощи!
Иван твёрдо посмотрел ему в глаза.
- Всё будет нормально, - сказал он стальным голосом.
Сделав несколько глубоких вдохов, Карасёв задержал дыхание и спустился вниз по круглым перекладинам железной лестницы. Одной рукой он схватил за шиворот ближнего рабочего и стал подниматься наверх, держась другой рукой за лестницу. Но мужчина оказался слишком тяжёл. Иван не смог удержать его одной рукой и оторвал себе ногти на двух пальцах. Рабочий мешком свалился на дно колодца. Исчерпав запасы кислорода, Карасёв выскочил наверх, сделал выдох через нос, чтобы вытолкнуть набравшийся газ, отошёл на несколько метров от колодца и отдышался. На его лице мгновенно выступили капельки пота. Надышавшись, Иван стряхнул капли крови с пораненных пальцев и опять полез в колодец. Сорвавшийся рабочий лежал под лестницей, согнувшись на боку. Он был бледен и неподвижен. Иван посадил его, сам подсел и забросил его левую руку к себе на левое плечо. Потом, удерживая рабочего за левую руку, поднялся на ноги и начал взбираться наверх. Добравшись до уровня асфальта, он сдавленно крикнул: «Хватай! Тащи!». Это был только выдох. Всё на выдох и ничего на вдох. Остававшийся на верху работяга схватил своего коллегу за ворот куртки и за руку и потянул наверх. Вывалившись из колодца, Иван выдохнул, перекатился, отполз на четвереньках от колодца и прохрипел:
- Проверь ему пульс.
- Пульс есть!
- Делай искусственное дыхание!
- Как?
- Рот в рот! Давай!
Восстановив своё дыхание, Карасёв таким же образом вытащил второго. У него пульс не прощупывался. Расстегнув хлопчатобумажную куртку, Иван рванул рубаху, оторвав половину пуговиц, уперся двумя руками в грудь не подававшего признаков жизни человека и сделал четыре сильных ритмичных толчка. После этого запрокинул ему голову, зажал нос, набрал полные лёгкие воздуха, прижался своими губами к его колючим губам и сделал полный выдох. Затем опять упёрся руками в грудь и сделал четыре сильных толчка. Повторив этот цикл несколько раз, Карасёв прижался ухом к волосатой груди и прислушался. Сердце билось! Теперь Иван делал только искусственное дыхание. Через некоторое время рабочий задышал. Его дыхание скорее походило на хрип, но это было дыхание! Он возвращался к жизни. В это время первый спасённый смог даже самостоятельно сесть. Его качало из стороны в сторону. Потом вырвало. Оглядевшись, Иван увидел, что вокруг них собираются прохожие. Вскоре послышался звук сирены, толпа расступилась, и к колодцу подъехала машина скорой помощи. Из неё выскочили люди в белых халатах и занялись своим делом. Карасёв отошёл в сторону. Он отплёвывался, утирался, отряхивался, застёгивался и наблюдал, как работяг погрузили в машину, захлопнули дверцы и увезли. Толпа стала редеть. Прохожие расходились по своим делам. Третий рабочий ещё некоторое время постоял около люка, посмотрел по сторонам, почесал затылок и тоже куда-то исчез.
Приведя себя в порядок, насколько это было возможно, Иван стоял в задумчивости. Потом вспомнил, куда он шёл. «Надо же», - думал он, - «В эти долбанные дни эти люди продолжали делать свою работу. И, чуть было, не погибли. Как странно всё!».
Карасёв пошёл дальше. Запрокинув голову, он посмотрел наверх. Через желто-зелёные кроны деревьев сквозило голубое небо, в вышине молочными разводами тянулись облака, с ветки на ветку перелетали воробьи. Не смолкал их жизнерадостный щебет. Иван заслушался. Хорошо!
Увидев кафе, Карасёв решил зайти. Он прошёл в туалет, умылся, прополоскал рот, смочил водой и зачесал назад волосы, почистил джинсы и пиджак. Пораненные пальцы неприятно саднили. Иван внимательно посмотрел на себя в зеркало и улыбнулся своему отражению. Красавец!
Потом Карасёв сел за столик и заказал себе кофе с молоком. Он сидел один за столиком, потягивал кофе и смотрел в окно. Опьянение почти прошло. Возвращалась трезвость. И всё же спешащие по своим делам люди показались Ивану менее хмурыми и озабоченными. Куда-то отступили боль и досада. Хотелось жить, просто жить и всё.
Когда Карасёв, купив коньяк, вернулся к тестю, тот взволнованно затараторил:
- Ты где был? Мы тебя уже давно потеряли! Думали, может, под машину попал или ещё чего. Или в вытрезвитель забрали. Где ты пропадал? – он взял протянутую Иваном бутылку. – А с пальцами что? И почему такой счастливый?
Карасёв таинственно улыбнулся.
- Погода-то какая на улице! Бабье лето! Продолжим?
- Ну, давай! – Анатолий Семёнович пошёл на кухню, откупоривая на ходу бутылку. – На чём мы закончили?
- Я уже не помню. Вика с Машей ещё не приходили?
- Пока нет, - Анатолий Семёнович наполнил рюмки. – За что выпьем?
Усевшись за стол, Иван грел в ладонях рюмку из тонкого стекла и любовался на темно-золотистый цвет коньяка. Иван-наблюдатель незримо для них был третьим.
- За жизнь!
- Какой ты таинственный! – Анатолий Семёнович пристально посмотрел на своего зятя. – Что случилось-то? Ну, давай, за жизнь!
Выпив, Иван не стал закусывать и сидел в светлой задумчивости, расслабленно и неподвижно. Лицо его излучало умиротворение. Анатолий Семёнович взял бутылку и нацелился на рюмку Ивана.
- Наливаю? – спросил он.
- Нет, нет. Мне достаточно. И так хорошо!
- Как знаешь. А я выпью. Мне для сердца полезно. Лиза! – позвал он. – Лиза! Иди сюда! Давай выпьем по одной! Поддержи старика, раз молодёжь отказывается!
- Только по одной, - сказала Елизавета Петровна, входя на кухню, и села за стол.
- По одной. За тебя, моя старушка!
- Какая я тебе старушка? Нашёл старуху! Не буду с тобой пить! – она нарочито сердито поставила рюмку и встала.
- Садись, садись, - Анатолий Семёнович обнял жену за талию и усадил рядом с собой. – За тебя, моя верная подруга!
- Другое дело! За тебя мой старичок! – она засмеялась.
- А я и не отказываюсь. Выпей со своим старичком!
Они выпили.
- Давай споём, что ли? Как там про рябину?
Елизавета Петровна запела, а муж ее поддержал. Иван сидел и слушал, а в душе его открывалось что-то очень и очень важное, но по какому-то недоразумению забытое, придавленное ежедневной суетой, мелкими заботами, случайными впечатлениями, в общем, самыми ничтожными вещами. И это важное вдруг освободилось в сердце Карасёва, засияло как солнце и согрело его изнутри нежным и животворящим теплом. На глазах его выступила влага. Иван попытался подпеть, но дал петуха и замолк. В груди наблюдавшего за всем этим Карасёва-созерцателя что-то защемило, толкнуло и растаяло.
В это время пришли Вика с Машей. Они расставили на полу в гостиной пакеты и коробки и начали их распаковывать.
- Практически всё купили по старым ценам, - сказала Вика. - Правда, обойти пришлось почти полгорода.
- Ну-ка внучка, покажись! – Анатолий Семёнович протанцевал по гостиной мимо родственников и плюхнулся на диван.
Иван стоял, прислонившись к косяку, и улыбался.
- Что это с вами? – спросила Вика, заинтересованно глядя на отца и мужа. И, догадавшись, сама ответила: «А! Вам уже хорошо! Время даром не теряли».
- Не теряли! Вы, я смотрю, тоже сходили не зря. Ну-ка, что тут? - Анатолий Семёнович дотянулся до одного из пакетов, взял его и заглянул внутрь. – Что-то пушистенькое!
Он достал из пакета шапку и надел себе на голову. Раскрасневшийся, с оцарапанным лбом и детской шапкой на макушке он был неотразим. На его лице цвела озорная улыбка.
- Идёт? - спросил он у окружающих.
- Деда, отдай! – Маша подбежала к деду и отняла у него свою обнову.
- Тогда ты примерь. Покажись во всей красе!
Машу нарядили и заставляли поворачиваться во все стороны, ходить по комнате то в одну, то в другую сторону. Все остались довольны. Закончив показ, родственники пошли на кухню пить чай, а Карасёв-наблюдатель остался в гостиной. «Что нужно человеку для счастья?» - думал он, слушая доносившиеся из кухни голоса и смех. – «Совсем и совсем немного. И даже меньше этого. Честно говоря, для счастья человеку вполне достаточно лишь быть живым. Пока человек жив, он может любить и постигать истину, может мыслить и иметь убеждения, может действовать в соответствии со своими убеждениями и отстаивать их, может дышать и видеть солнце и многое-многое ещё. Но почему я так быстро и так крепко об этом забываю? Имея значительно больше достаточного, я мало-помалу начинаю чувствовать себя всё более недовольным и, в конце концов, становлюсь несчастным! Затем какие-то беды или прикосновение к тайне смерти открывают мне глаза и освобождают от заблуждения. Я вдруг понимаю призрачность своего несчастья и от этого становлюсь подлинно счастливым! Но совсем ненадолго. Потом всё повторяется сначала! Я снова постепенно становлюсь недовольным и несчастливым, пока в очередной раз не получу по голове! Какой-то заколдованный круг! Я всё время наступаю на одни и те же грабли. В чём загадка»?
Карасёв-наблюдатель вышел на улицу. Приближался вечер. Пройдя пешком семь кварталов, Иван подошёл к дому, в котором прошло его детство. Он вошёл в чистый подъезд и стал подниматься по бетонным ступеням. Об одну из них много лет назад он разбил себе нос. А вот на этом подоконнике, окрашенном зеленой краской, под которой видны вырезанные перочинным ножом надписи, они с закадычным дружком Славкой просиживали часами. Иван подошёл к двери родительской квартиры и взялся за отполированную тысячами прикосновений дверную ручку. В это время внизу хлопнула дверь подъезда, и послышались шаги. Кто-то поднимался наверх. По звуку шагов Иван предположил, что это немолодой человек, скорее всего, женщина. Когда женщина кашлянула, Карасёв подумал: неужели мама? Нетерпеливо заглядывая в узкий лестничный проём, он дождался её появления и испытал подлинную радость. Мама несла булку хлеба и две бутылки подсолнечного масла. Да, спрос на него в эти дни был огромен! Опасаясь ещё большего роста цен, люди старались истратить почти всю наличность и просто сметали с прилавков продукты длительного хранения по тем ценам, которые были. Нужно заметить, что подсолнечное масло, как и многие другие продукты питания, вскоре подешевело: ажиотаж закончился.
Родительская квартира также как и квартира тестя и тёщи за пять лет изменилась очень мало. На большие перемены просто не было денег. За последние годы Карасёв и его близкие так и не смогли восстановить достаток, который имели до кризиса. Хотя вскоре после дефолта во всех СМИ стали говорить о темпах роста экономики и увеличении внутреннего валового продукта, Карасёв знал: с каждым годом жизнь становилась труднее.
Отец на кухне чистил картошку. На нём был фартук, рукава рубашки были завернуты до локтей.
- Как погодка? – спросил он супругу, оторвав взгляд от картофельного клубня.
- Погода замечательная. Всё остальное бы так!
Наблюдая за родителями, Карасёв в очередной раз отметил, как много значат для человека пять лет. Как сильно и как незаметно для себя и окружающих меняется он за это время!
- Тань, я тут решил картошечки на ужин поджарить. Ты не возражаешь? – спросил отец.
- Нет, что ты! Я с удовольствием. Иван не заходил?
- Нет.
- Он сильно переживает. Давай я дальше сама, - сказала она, снимая фартук с отца. – Я порежу.
- Ну, давай, - отец сел на стул.
- Он мне вчера говорил, что хочет уехать за границу, - сказала мама.
- Может быть, он и прав…
- Да что ты! – она всплеснула руками. - Я не переживу. Уехать за границу всё равно, что умереть. Разлука на всю жизнь!
- Раньше так и было. Теперь не так. Можно в гости ездить. Если денег хватит.
- Вот то-то и оно.
- Помнишь, сколько надежд было во время перестройки? Романтическое было время! Все жили предвкушением лучшей, счастливой жизни. Сейчас этих надежд уже нет. Они не оправдались. Вышло как в известной пословице, только наоборот: что немцу хорошо, то русскому – смерть. Штука в том, что свобода опасна для России! Если на Западе она – залог развития и благополучия, то у нас – источник распада.
- Это точно. Развалилось уже почти всё.
- Всё потому, что в своём большинстве российский народ обладает тоталитарным сознанием. Он сам по себе не свободен. Это особенно заметно в коллективах: на производстве, в школе, в армии. В любом коллективе у нас неизбежно возникает атмосфера нетерпимости ко всему, выходящему за рамки общепринятого, среднего. Возникает всеобщий культ посредственности. Свободные люди, не боящиеся иметь собственные убеждения, подвергаются нападкам и гонениям. В периоды усиления режима их просто изолируют или истребляют. Они обречены на роль аутсайдеров, потому что остаются в абсолютном меньшинстве. Именно поэтому я и говорю, что Ивану, может быть, там будет лучше...
- Да не будет ему там лучше! Не может быть человеку лучше в чужой стране! Что он там будет делать? Где будет жить? Чем семью кормить? – яростно раскромсав картофелину, она сбросила ломтики в сковороду на шипящее масло. – А каково там будет ребёнку? Ты что, хочешь остаться один на старости лет? Ты это, Миша, брось!
- Ладно, ладно! Может быть, и ты права.
- Конечно, права!
- Я позвоню ему сегодня и скажу, чтобы мать пожалел, - он улыбнулся.
- Позвони.
Карасёв ещё долго сидел, слушая беседу родителей. Ему было хорошо с ними. И отчего-то их было жалко до слёз.
Когда совсем стемнело, Иван отправился на поиски той единственной станции метро. Он вспомнил, откуда начал сегодня свой путь, и, проплутав по городу немало времени, вновь оказался перед входом в метрополитен. С замирающим сердцем Иван толкнул прозрачную дверь и вошёл внутрь. Он опять был в совершенном одиночестве. История повторялась. Спускаясь пешком по застывшему эскалатору, Карасёв увидел, что на станции стоит поезд. Это был тот же самый поезд, и двери его оставались открытыми. Поезд ждал его, Ивана. Он вошёл в вагон, сел, и поезд тронулся. Карасёв с удивлением отметил, что электропоезд не возвращается назад, а продолжает двигаться в прежнем направлении, унося его всё дальше.
«Время убивать, и время врачевать;
время разрушать, и время строить»
Еккл. 3, 3.
Глава третья
Первым, что поразило Ивана на следующей станции, было время года. Он вышел на поверхность земли ранним зимним утром. Было темно и морозно. Под ногами хрустел свежий снег, а дыхание превращалось в густой пар. Прохожие в меховых шапках прикрывали лица шарфами и воротниками. Взору Карасёва предстала та же станция метро и те же дома вокруг. Наблюдались и некоторые отличия. Над гастрономом висела знакомая ещё с детства старая вывеска советских времен. Около автобусных остановок, на перекрестках и в самых неподходящих местах стояли разномастные и безобразные торговые палатки. На ближайшей автобусной остановке собралась большая толпа. Она вдруг колыхнулась и заволновалась, завидев приближающийся жёлто-коричневый Икарус. Перегруженный автобус тяжело подкатил к остановке и с трудом раскрыл створки дверей. Из него, продираясь сквозь плотную массу пассажиров, выбрались несколько человек. На их место яростно ринулись другие. Всем желающим места не хватило, но люди не сдавались и не теряли надежду. Один мужчина, находясь снаружи, ухватился за поручни и утрамбовал впереди стоящих пассажиров, освободив место для себя. За ним тут же пристроился ещё один. После безуспешных попыток закрыть двери автобус тронулся, но это не испугало отчаянных граждан. Успевшие уцепиться за что-нибудь, они висели пестрыми гроздьями и на ходу пытались протиснуться внутрь. Отъехав немного, автобус резко затормозил. При этом пассажиры в салоне автобуса сдвинулись вперёд, заполнив собой все возможные пустоты. Наиболее настойчивые граждане, которых не испугало движение автобуса, и которые не оторвались при резком торможении, получили возможность проникнуть внутрь. Двери, наконец, закрылись, и Икарус тяжело двинулся дальше. Оставшиеся на остановке люди переминались с ноги на ногу и с надеждой вглядывались вдаль в ожидании следующего автобуса.
Знакомая картина! Иван сам много лет подряд уезжал на работу и в институт точно таким же образом. Но вот что за год? У прохожих не спросишь, а газетные киоски ещё не работают. От этого зависит, куда идти. Решив, что он попал в перестроечное или постперестроечное время, Иван направился домой.
Поднимаясь по лестнице своего подъезда, Карасёв заметил лишь несколько железных дверей, выкрашенных чёрной краской. Железные двери и решетки на окнах – приметы нового времени. Некоторые даже говорили, что это символы новой жизни. Отчасти они были правы.
И вот Иван оказался у себя дома. От домашнего тепла по его коже пробежали мурашки. В зале работал телевизор, а на кухне шумел закипающий чайник. В детской у себя в кроватке, обняв ручкой плюшевого медвежонка, сладко посапывала маленькая Машутка. Сколько же ей лет? Иван прошёл в спальню. Перед раскрытым платяным шкафом одевалась Виктория. Ба! Какая же она красивая! Полюбовавшись на молодую жену, Карасёв обошёл всю квартиру, но самого себя не обнаружил.
Одевшись, Вика прошла в детскую и стала будить дочь.
- Машенька, золотка, просыпайся, - приговаривала она, поглаживая ребёнка по головке – В садик пора!
В садик! – отметил Иван.
Маша спала крепко и не желала просыпаться. Тогда Вика стянула с дочери одеяло и стала гладить её по спинке, по ручкам, повернула ее на спину и, поглаживая, продолжала ласково уговаривать:
- Вставай доченька, просыпайся! А то нас с тобой в садик не пустят!
Маша подняла ручки вверх, потянулась и открыла заспанные глазки. Потом села на кровати и стала сонно нащупывать ножкой тапочек.
- Проснулась? Вот и молодец! Умывайся и приходи завтракать. Всё уже на столе.
В это время зазвонил телефон. Вика сняла трубку.
- Да, папа. Привет! Всё в порядке. Его же нет дома. Он в больнице, сегодня операция. Если тебе очень нужно, можешь позвонить ему туда. Продиктовать номер? Записывай.
Она продиктовала телефонный номер.
- Это ЛОР отделение, главный пункт или как он там называется… Попробуй. Мама не звонила? Ну и как? Хорошо. Пока!
В каком же году мне делали операцию? – вспоминал Иван. – В 1993? Или в 1992?
Пока Вика с Машей завтракали, Карасёв пошёл смотреть телевизор. Новости закончились, и пришла очередь прогноза погоды. На 14 февраля прогноз был вполне приличный: без осадков, ветер слабый, температура воздуха днем минус пятнадцать - минус семнадцать. Иван нашёл телевизионную программу и обнаружил, что газета датирована 1993 годом. Значит, Маше пять лет. Итак, 14 февраля 1993 года!
После завтрака Маша пошла одеваться в детскую.
- Маша, одевайся! – кричала Вика из другой комнаты.
Тишина.
- Машута, ты одеваешься?
Тишина.
- Ты одеваешься или нет?
- Одеваюсь! – ответила Маша, услышав стремительно приближающиеся шаги матери. Она сидела на ковре с надетыми на одну ножку колготами и вырабатывала у куклы красивую походку. Но кукла всё время спотыкалась и не хотела ходить.
- Маша! – крикнула Вика. На неё посмотрели невинные глаза ребёнка, не понимающего, что такое время и что значит опаздывать.
В детский сад они пошли все вместе и, как всегда, опоздали. Оставив дочь на попечение воспитателя, Виктория привычно втиснулась в переполненный автобус с обледенелыми окнами и куда-то поехала. Карасёв поехал вместе с ней. Минут через тридцать она вышла на остановке «Институт искусств», перешла на другую сторону дороги и направилась к странному старинному зданию из бурого кирпича. Здание было высоким и прямоугольным. Арочные окна были небрежно заложены другим, более новым, кирпичом. Внутрь вело небольшое крылечко с высокими ступенями. Весь вид этого здания изображал поруганное величие. Далеко не каждый прохожий мог узнать в этом архитектурном инвалиде некогда величественный и прекрасный собор Благовещения Пресвятой Богородицы. В тридцатые годы двадцатого века купола и колокольни этого храма были снесены, а сам он был оборудован под склад. Сейчас он стоял, изувеченный и ослепленный, не похожий сам на себя. Вика поднялась на крылечко, перекрестилась и исчезла внутри. Вслед за ней вошёл и Карасёв. Сразу за входной дверью было небольшое помещение вроде холла, в котором находилась урна для пожертвований и на стене висела картина, изображающая Благовещенский собор в его первозданном виде. Рядом была размещена информация о том, что в настоящее время проводятся работы по восстановлению храма, и выражалась благодарность людям, жертвующим свои средства на его восстановление. Там же было указано, что во время восстановительных работ богослужения временно совершаются в верхней части храма, на втором этаже. Иван прошёл дальше, поднялся на второй этаж по крутой деревянной лестнице и задержался у свечного ящика. Помимо свечей, крестиков и икон там продавались книги. Много книг. В начале девяностых и особенно в 1993 году было издано множество замечательнейших православных книг. Подавляющая часть их представляла собой репринтные издания, то есть перепечатку книг, изданных до революции. На полках стояли знакомые и милые сердцу Ивана Древний патерик, Слова аввы Исаака Сирина, Душеполезные поучения аввы Дорофея, Жизнеописание преподобного Серафима Саровского и другие. Убранство храма было бедным. На фанерном иконостасе разместились новые иконы местных мастеров, стены и купол были выбелены известью. В богослужении участвовали лишь несколько человек: будний день. В левой передней части храма перед иконой Пресвятой Богородицы Иван заметил жену. Она стояла к нему спиной, голова была покрыта неизвестно откуда взявшимся платком. Карасёв подошёл ближе. На подсвечнике перед иконой стояли несколько свечей с беззвучно струящимися вверх копьецами пламени. Несколько женщин в платочках пели на клиросе, пахло ладаном и воском. Виктория безмолвно стояла перед образом. Иван знал, что она молится и о нём.
Помолившись, Карасёв решил навестить себя любимого. Через некоторое время он вошёл в больничный двор, обнесённый высокой железной оградой. Внутри ограды находился парк, окружавший больничный комплекс, состоящий из пяти или шести старых зданий сталинской постройки. Идя по загаженной дорожке, Иван смотрел как воробьи и синицы склёвывали с веток остатки мороженой дички. На втором этаже одного из корпусов находился стационар, ЛОР отделение. Там Карасёв и надеялся застать самого себя десятилетней давности. Пройдя мимо вахтера, он поднялся на второй этаж. Карасёву был отвратителен больничный запах, он ужасно не любил больниц. Да кто их любит? Разве что, медики…
Иван прошёл мимо белоснежной медсестры и заглянул в палату № 5. Там на железной кровати в застиранной больничной пижаме лежал он сам и читал книгу профессора Ивана Ильина «О сопротивлении злу силою». В то время больным ещё полагалось болеть одинаковой для всех в больничной одежде. На тумбочке стояла почти пустая бутылка минеральной воды, и лежало яблоко. Две другие кровати были пустыми. От чтения Ивана отвлекла всё та же сестричка в белом халатике:
- Карасёв! К телефону. Только недолго, - сказала она и исчезла.
Иван отложил книгу и подошёл к телефону, находившемуся на столе дежурной медсестры.
- Слушаю.
- Привет, Ваня! – это был голос Анатолия Семёновича. – Как здоровье? Оперировали?
- Сегодня обещали. Но пока не звали. Как там у вас?
- Лиза звонила, у неё всё в порядке. А у меня произошло кое-что, посоветоваться с тобой хотел…
- Всегда рад.
- Сижу я вчера дома. Звонок в дверь. Открываю: стоит девушка. Я, говорит, из городской поликлиники, из сто первого кабинета. В связи с вакцинацией против дифтерии провожу перепись жильцов. Стала спрашивать. Я – человек советский, законопослушный, всё ей рассказал. Рассказал, кто живёт в квартире, где работает, год рождения и всё такое. Она ушла, а у меня беспокойство какое-то осталось. Слишком уж яркая, накрашенная девица была. Да и вела себя как-то необычно. В общем, не похожа она была на замученного жизнью медработника с маленькой зарплатой, вынужденного обходить квартиру за квартирой. И мне показалось, что она волновалась, что ли. Лиза в отъезде, я в отпуске. Ходил я, ходил по квартире, и решил в поликлинику позвонить. Оказалось, что никакой переписи они не проводят, и никого по квартирам не отправляют! Девушки, похожей на мою гостью у них нет.
- Тут Вы лоханулись, извините за слово. Персональную информацию никому давать не надо, даже настоящим медработникам. Прививку они вам и так поставят. Любая информация у нас в стране сразу утекает налево и запросто может быть использована против Вас.
- Привычка! Не научился я всех подозревать! Но это ещё не всё. Сегодня звонок в дверь. Кто там? - спрашиваю. Мужской голос говорит: телеграмма. Я уже настороже, дверь не открываю. От кого, спрашиваю. Он говорит: откройте, мне нужно, чтобы Вы расписались. Не стал я открывать, побоялся. Говорю, оставьте в почтовом ящике.
- Вот это правильно. Могут даже сказать, что из милиции. Всё равно не открывайте. Если надо, пусть повесткой вызывают. Как он выглядел?
- В глазок я видел только плечо. Рост выше среднего. Вышел я через часик, проверил ящик: пусто. Позвонил в отделение связи, там говорят: не было никакой телеграммы. Теперь не знаю, что делать.
Иван задумался на секунду.
- Давайте я Вам перезвоню минут через пять с автомата. Хорошо?
- Ладно, я буду ждать.
Карасёв вернулся в свою палату, сел на кровать и несколько минут напряжённо размышлял. Затем взял из тумбочки мелочь, и спустился на первый этаж, в холл. Карасёв- наблюдатель пошёл за ним. Телефон-автомат был свободен. Иван набрал номер тестя.
- Анатолий Семёнович!
- Да, Ваня.
- Я подумал немного и вот что могу Вам сказать. Скорее всего, эти люди обходят все квартиры подряд, собирают информацию и ищут наиболее удобную квартиру для кражи или грабежа. Вряд ли им нужна именно Ваша квартира. Хотя сегодняшний визит настораживает. Возможно, Ваша квартира привлекла их внимание. Теперь о том, что делать. В милицию пока обращаться не с чем. Эти люди ещё пока ничего особенного не совершили, и, может быть, не совершат. К тому же, милиция, как правило, не работает на опережение. Значит, требуется одно: бдительность. Совет банальный, но проверенный жизнью. Во-первых, открывайте дверь только тем, кого лично знаете. Какой у Вас глазок?
- Самый обыкновенный. Ему уже лет двадцать, наверное.
- Поэтому вы и не рассмотрели «почтальона». Глазок нужно сменить в первую очередь. Поставьте широкоугольный, их сейчас можно купить. Через широкоугольный глазок вы всю лестничную клетку сможете видеть. Если возникнет необходимость открыть дверь кому-то незнакомому, открывайте на цепочке.
- Цепочки нет.
- Поставьте. Её нужно устанавливать таким образом, чтобы снаружи нельзя было цепочку снять. Если надо, я помогу поставить, как поправлюсь. Во-вторых, укрепите двери и запорные устройства. Крепкие у Вас двери?
- В прошлом году воры дверь взломали, но увидели, что квартира на сигнализации, и сбежали. Я её починил, но поручиться нельзя.
- Лучше всего дверь сменить, железную поставить. Но сейчас с этим стоит подождать. Дверь укрепите по возможности, замки проверьте и петли. В-третьих, входите в квартиру и выходите осмотрительно. Бывают случаи, когда преступники входят в квартиру вместе с жертвой на входе или выходе. Перед тем, как выйти, посмотрите в глазок, проверьте, чтобы рядом никого не было. Если кто-то будет ошиваться на лестничной клетке, лучше переждать. Входя в подъезд, проверьте, чтобы никто не шёл сзади. Если кто-то увяжется за Вами, звоните в дверь к соседям или спускайтесь вниз другим путём: поднялись по лестнице, спускайтесь на лифте, и наоборот. То же самое, если Вас будут ждать около квартиры.
- Запугал ты меня совсем!
- Что делать! Пуганые живут дольше. Но, может быть, они больше не придут. Если кто-нибудь подозрительный ещё наведается к Вам, пригрозите, что вызовете милицию. Это может их отпугнуть. Лишние проблемы им тоже ни к чему. Хотя точно предсказать их поведение невозможно. Среди этих ребят такие ублюдки встречаются! Могут сначала убить, а потом обнаружить, что их добыча - рублей сто. Отморозились совсем. Что ещё? На случай нападения вне квартиры нужно с собой что-нибудь иметь. Что у Вас есть?
- Когда я в гараж ночью иду, иногда беру с собой отвёртку.
- Отвёртка не годится.
- Почему не годится? Ей можно сильно поранить.
- Нет, все это несерьёзно. Отвёртку можно использовать только в качестве колющего предмета, да и то с натяжкой. Неэффективно. К тому же нападающий будет наверняка вооружён. Это не просто пьяный хулиган. Мой совет: купите себе короткий нескладной нож, с лезвием длиной сантиметров семь – восемь.
- Да что ты! С ножом одни проблемы! Подколешь кого-нибудь - посадят.
- Таким ножом можно эффективно остановить, но убить трудно – лезвие короткое. Его нужно остро заточить и носить способом, позволяющим мгновенное извлечение ножа. К тому же не обязательно наносить колющие раны в жизненно важные органы. Очень эффективным бывает порез кожи лба: кровь заливает глаза и враг пасует. Вред минимален, а психологическое воздействие огромно. При помощи короткого ножа можно эффективно освобождаться от захвата, нанося режущие удары по кистям рук, запястьям, при необходимости – по лицу. Можно наносить колющие удары по плечам, по внешним сторонам бёдер. Всё это не смертельно.
- Нет, нож это слишком страшно. Не для меня это.
- Если вы не готовы к применению ножа, то его лучше не иметь.
- А газовый баллончик?
- Газовый баллончик – ерунда. В помещении применять нельзя, против ветра тоже - самому газа можно нахлебаться. А кто в стрессовой ситуации способен оценить направление и силу ветра? Да ещё в движении? Единственное, чего можно достигнуть с помощью баллончика – это выиграть несколько секунд. Правда, бывает, что секунды могут решать всё. Конечно, лучше уж баллончик, чем ничего.
- Их без разрешения можно купить?
- Да, их продают свободно.
- А газовые пистолеты?
- Газовый пистолет – то же самое, что баллончик, только громко. Преимущество в том, что внимание прохожих привлекает выстрелами. Может быть, преступник испугается и убежит, а может быть, нет. Да ещё на морозе действует лучше, чем баллончик. Пожалуй, все отличия. Хотя… Была одна история. Однажды двое сели в такси и попытались завладеть машиной. Один сзади схватил водителя за шею, что делал в это время другой, не знаю. Но у водителя оказался газовый пистолет. Он передернул затвор, ткнул пистолетом куда-то назад и выстрелил. Оказалось, что он попал дулом пистолета первому в раскрытый рот. Говорят, ему порвало всё внутри, и даже глаза выскочили. Скончался на месте. Второй, увидев такую картину, сбежал. Таксиста оправдали. Так что газовое оружие является реально опасным на расстоянии ноль метров ноль сантиметров. Специалисты советуют использовать газовый пистолет в качестве твёрдого тяжелого предмета. Так он наиболее эффективен и надёжен.
- На него разрешение нужно?
- Пока можно на рынках купить без всяких разрешений. Но эту лавочку скоро прикроют. Так что не стоит. Деньги можно просто выбросить. Что я ещё хотел сказать? Забыл… Да! Ружьё у вас дома в сейфе хранится в разобранном виде?
- Да.
- Соберите и держите в полной готовности в доступном месте.
- Это зачем?
- На всякий случай. Я бы даже держал ружьё заряженным на предохранителе. В крайнем случае, патроны должны лежать открыто рядом с ружьем. Лучше всего крупная дробь или картечь. Кажется, всё. Но, я надеюсь, что все мои советы не пригодятся. Если Вы будете начеку, они потыкаются, потыкаются и отстанут.
- Надеюсь. Спасибо за подробные инструкции. Тебя уже потеряли, наверное? Много времени я у тебя отнял, извини.
- О чём Вы говорите!
- Удачной тебе операции, чтоб врачи не зарезали. Давай, поправляйся!
- Спасибо.
- Я вечером позвоню, узнаю, как у тебя всё прошло. Ну, счастливо!
- До свидания.
Закончив разговор, Карасёв почувствовал, что озяб – в холле было довольно холодно. Пижама была коротка и открыта всем сквознякам. Как только Иван вернулся в свою палату, там сразу же возникла крупная женщина в светло-зелёном медицинском одеянии: штанах, рубахе и колпаке. Карасёв видел её впервые.
- Карасёв? – спросила она деловито.
- Да.
- Где Вы ходите? Идите за мной.
Иван послушно пошёл за ней. Иван-наблюдатель двинулся следом. Так они и пошли: крупная дама впереди, за ней Иван в полосатой пижаме, а следом за ним – тоже Иван, только десятью годами старше и незримый для окружающих. Они вышли из отделения, поднялись по лестнице на третий этаж, прошли через урологическое и хирургическое отделения, спустились на первый этаж, повернули направо, миновали длинный мрачный коридор, снова поднялись по лестнице на третий этаж и оказались в просторном и светлом помещении. Там на скамейке уже сидели двое: сухонький старичок и мальчик лет одиннадцати. Женщина жестом указала Карасёву на скамейку и скрылась за выкрашенной белой краской дверью. Иван присел. Несколько минут они втроем сидели, бледные и молчаливые. Потом дама появилась со шприцем в руке и сделала укол дедушке в руку. Затем она ещё дважды исчезала и появлялась, чтобы сделать уколы мальчику и Ивану. Всё это происходило в полном безмолвии, никто не проронил ни слова. Вскоре после укола Карасёв почувствовал, что пьянеет. Это было приятно. Всё-таки Иван переживал, а после укола стал успокаиваться. Минут через десять за дверь позвали деда, а следом за ним - мальчика.
- Карасёв! – позвала всё та же дама. – Заходи.
Иван вошёл в раскрытую дверь и очутился в огромной операционной, размером с небольшой спортивный зал. Вдоль правой стены тянулся длинный металлический стол с разнообразными инструментами. В левой части Карасёв заметил два ярко освещённых кресла, в которых над его новыми знакомыми люди в зелёных одеждах и масках проводили какие-то манипуляции. Посреди операционной под ярким хирургическим светильником стоял длинный стол.
- Раздевайся до трусов.
Иван разделся.
- Пойдём.
Ивана подвели к столу. Около стола стояли странные существа, с головы до ног запакованные в зелёную материю. На их руках были перчатки. Не закрытыми оставались только глаза.
- Ложись.
Взбираясь на высокий стол, Иван чувствовал себя очень раздетым среди настолько одетых людей. Он лёг. Спину неприятно холодила покрывавшая стол клеёнка. И вообще в операционной было холодно. Лицо Карасёва накрыли другой клеёнкой с вырезанным окошечком так, что виден остался только нос. Сам Иван видеть происходящее перестал.
- Как себя чувствуешь? – услышал он обращенный к нему мужской голос.
- Нормально.
- Как тебя зовут? – и уже кому-то другому: шприц!
- Иван.
- Значит, починим твой нос, Ваня?
- Угу.
Иван почувствовал, что ему делают укол куда-то в полость носа, затем ещё один и ещё. Нос стал неметь и вдруг через носоглотку в гортань потекла тонкая холодная струйка. Иван попытался остановить её, но не смог, потому что замороженные мышцы расслабились и не слушались его.
- Там что-то протекает, - сказал он заплетающимся языком.
- Всё нормально, - успокоил его бодрый мужской голос. – Сейчас всё будет хорошо.
Карасёв почувствовал, что струйка протекает дальше, в трахею, замораживая всё на своём пути. Он начал терять контроль над дыханием. Вздохнуть полной грудью он уже не мог и пытался вытолкнуть из трахеи жидкость резкими сокращениями мышц живота.
- Что такое, Ваня?
- Что-то течёт мне в трахею и замораживает, – промямлил он. - Мне трудно дышать.
Карасёв дышал резко и поверхностно.
- Пульс? Давление? – резко сказал голос кому-то.
Ивану становилось всё хуже, он понял, что может умереть. С его лица сняли клеёнку, и он увидел направленные на него яркие лампы. «Да будет воля Твоя», - произнёс он мысленно.
Карасёв-наблюдатель стоял рядом, смотрел на своё бледное лицо и размышлял:
- Не всегда человек готов к смерти. Например, сейчас я к смерти совсем не готов. Теперь мне нужна отсрочка. А тогда было совсем по-другому. Я был в мире с самим собой, и умирать мне было не страшно.
В этот момент что-то внезапно отпустило Ивана, его сердце забилось сильно и ровно, а дыхание стало свободным. Он глубоко вздохнул и произнёс:
- Всё прошло. Теперь всё нормально.
- Ты, наверное, просто испугался?
- Нет. Правда, мне не было страшно. Обезболивающее протекло мне в дыхательные пути.
- Ну ладно. Сейчас все в порядке?
- Абсолютно.
- Продолжаем?
- Да.
Лицо Ивана снова накрыли клеенкой и начали операцию. Сначала ему показалось, что на нос поставили какие-то зажимы, а потом хирург стал делать надрез. Иван слышал хруст и ощущал действия врача, но боли не чувствовал. Теперь в глотку потекла кровь, тёплая и солёная.
- Ты женат?
- Да, - ответил с трудом Иван.
- Дети есть? – и в сторону, - Тампон!
- Есть. Дочка. Пять лет.
- Да у тебя здесь большое искривление! Сейчас мы его подправим.
Что-то твёрдое упёрлось Ивану в кость.
- Удар! - скомандовал хирург.
Последовал удар. Карасёв понял, что чем-то вроде стамески ему срубают то, что скальпелю не под силу.
- Ещё удар! Дочка в садик, наверное, ходит?
- Ходит.
- Ещё! Вот теперь хорошо. Мы сейчас тебе такой нос сделаем – загляденье. Даже у меня такого носа нет, - Иван почувствовал ещё какие-то манипуляции и услышал хруст. Потом ещё хруст. – Я тебе прямо завидую. И в сторону, - тампонируем.
Затем Ивану затолкали в каждую гайморову пазуху по метру бинта и носовые проходы тоже наглухо забили бинтом.
- Садись, - скомандовали ему.
Карасёв сел. Ему повязали повязку, которая проходила под носом и завязывалась на затылке, под нос воткнули за повязку ватный тампон.
- Всё! Теперь порядок. Увозите.
К операционному столу подкатили кровать-каталку. Надо сказать, что Иван до сих пор никогда на каталке не ездил.
- Я и пешком дойду, - сказал он.
- Нет, нет! Без разговоров! – хирург замотал своей упакованной головой.
Тут же несколько рук ухватили Ивана и пересадили на каталку. Во время пересаживания голова у него закружилась и всё вокруг резко качнулось в сторону. Иван лёг, его накрыли простыней и повезли. Потом каталку закатили в лифт, и лифт поехал вниз. Это было интересно вдвойне. Тебя катают, да еще не только по горизонтали, но и по вертикали! Такому аттракциону позавидовал бы любой мальчишка! Когда проезжали длинный коридор, Иван смотрел в набегающий на него потолок и вспомнил «Путь Карлито» с Аль Пачино. Очень похоже. Крутое кино. И самое главное, это настоящий фильм, без фальши. Чарли Бриганте сделал христианский выбор, отпустив Бени Бланко. Он знал, на что идёт, и умер христианином. Не во всём он был прав, конечно. Не так просто порвать с прошлым. Но Чарли это удалось. Потом Иван стал думать о других хороших фильмах. «Форрест Гамп», например. Карасёв смотрел его раз пять, и ещё посмотрел бы с удовольствием. Это – великое кино. Не успел он подумать о фильмах, как увидел потолок своей палаты. Ему помогли перебраться на кровать. Иван был в таком состоянии, что даже не разглядел, кто ему помогал, и кто привёз его сюда. Только Иван устроился на постели, как почувствовал сильную жажду. Он достал с тумбочки бутылку минералки, но воды в ней осталось лишь на один глоток. Жажду утолить не удалось. Иван вспомнил, что в столовой есть бачок с кипяченой водой. Он попытался сесть на кровати, но пол под ним закачался и комната уплыла в сторону. Карасёв понял, что за водой сходить не сможет.
Карасёв-созерцатель сидел на свободной кровати и наблюдал за собственными действиями. Ну и выглядел же я! – отметил он. – На тампоне под носом расплылось большое красное пятно, набитый бинтом нос раздулся и отёк, глаза заплыли, а губы сделались ярко-красными.
В это время пожилая санитарка вошла в палату, чтобы вымыть пол. Для Карасёва это стало настоящим спасением. Он попросил её принести воды, напился и сразу уснул.
Карасёв-наблюдатель посидел ещё немного в палате и решил побывать у родителей.
Отец был дома один. Он сидел на диване и смотрел прямую трансляцию сессии Верховного Совета. Мама, вероятно, была на работе. Иван сел рядом и тоже посмотрел минут пятнадцать. Картина была невесёлой. От просмотра их отвлёк звонок в дверь. Пришёл Анатолий Семёнович с красными от мороза щеками, поздоровался, разделся и спросил:
- Как жизнь? Чем занимаешься?
- Да всё ничего, - ответил отец. – Моя смена завтра. А сегодня отдыхаю, телевизор смотрю. Можно сказать, что ничего не делаю. Чаю хочешь?
- Не откажусь, - тесть потёр озябшие руки.
- У тебя как? Как здоровье?
- Здоровье терпимо. Да вот жулики какие-то ко мне ходить повадились. Я Ивану сегодня звонил, всё рассказал. Он посоветовал мне вооружится и быть бдительным.
- Что за жулики?
- Не знаю. Ходят, представляются то медиками, то почтальонами. Чего хотят, не знаю.
Отец налил две чашки чаю, поставил на стол тарелку с пряниками, хлеб, масло, сыр и мёд.
- Угощайся, - предложил он Анатолию Семёновичу.
- Спасибо, Миша! Ты не беспокойся! Я обедал недавно, только чайку выпью, - он положил чайную ложку мёда себе в чай, – Хочу сегодня на рынок сходить, ваучеры наши с Лизой продать, да купить кое-что.
- Вы решили продать?
- А что ещё с ними делать? Всё равно пропадут. А так их тысяч за пять каждый можно продать. Деньги лишними не будут. Цены на все товары выросли за декабрь на 26 процентов, а за январь – ещё на двадцать пять! За два месяца - на пятьдесят один процент!
- Это точно. Цены поднимаются как на дрожжах. Это уже не инфляция, а гиперинфляция. Правда, это слово в СМИ никогда не употребляется. Запретили, наверное.
- А что вы с Татьяной со своими ваучерами делать будете?
- Честно говоря, я об этом ещё серьёзно не думал. Наверное, тоже продадим.
- Так поехали сейчас со мной! Всё равно ничего не делаешь.
Немного подумав, отец согласился, и они втроём поехали на рынок. Рынки Карасёв тоже не любил. Рынок – грязное место. Но в этот раз, идя по рынку, Иван с любопытством глядел по сторонам. Его внимание привлекли давно забытые и от этого умилительные вещи. Ведь это было его прошлое. Почти в каждой торговой палатке продавался бельгийский спирт в ярких литровых бутылках. Кое-где по безобразно высокой цене встречались плоские тёмные бутылки с латинскими буквами на этикетках: Amaretto! Карасёв даже рассмеялся. Amaretto – это было круто! Этот ликёр был тогда в большой моде. Карасёв его не пил, всегда предпочитая коньяк или, на крайний случай, водку. Хотя в девяносто третьем году настоящий коньяк купить было почти невозможно. Да и все остальные спиртные напитки подделывались со страшной силой. Иван посмотрел в другую сторону. Вещевые прилавки изобиловали китайскими пуховиками. Это тоже символы времени: литровые бутылки импортного спирта в торговых палатках и разноцветные китайские пуховики на каждом шагу. Да! Ещё плохая китайская водка с какими-то корешками. Они шли дальше. То тут, то там на торговых палатках встречались выполненные от руки надписи: «КУПЛЮ ВАУЧЕРЫ». Приценившись в нескольких местах, Анатолий Семёнович и отец продали свои ваучеры по пять тысяч рублей за штуку, то есть примерно по 9 долларов США. За семейные приватизационные чеки каждый выручил в общей сумме по восемнадцать долларов.
В одной из торговых палаток Анатолий Семёнович увидел газовый баллончик. Он подошёл и спросил:
- Что это у Вас?
- Газовый баллончик.
- А что за газ?
- Нервно-паралитический.
Иван видел такие баллончики, принадлежащие к первой волне. Баллончик был чёрного цвета с красной пластмассовой кнопкой. На баллончике в самом деле стояла надпись «паралитический», но это была чистейшей воды дезинформация. В баллоне был обыкновенный газ CS слезоточивого действия.
- Он полный?
- Конечно, - оскорбился продавец.
- Хорошо, я возьму.
Тестя надули дважды: баллончик был наполовину использован. Что делать, это был его первый баллончик.
После рынка они зашли в расположенный неподалёку охотничий магазин. В продаже было только охотничье оружие: гладкоствольные одностволки и двустволки (горизонталки и вертикалки), а также охотничьи карабины с нарезным стволом. Большая часть оружия уже была в употреблении и продавалась на комиссионных началах. На витринах лежали охотничьи патроны, разных размеров дробь, пыжи, пороха, гильзы, капсюли, ружейное масло, наборы для чистки ружей, рыболовные крючки, грузила, поплавки, леска. Отдельно лежали ножи: десяток охотничьих и туристических, все отечественного производства. На взгляд Карасёва, всё выглядело довольно бледно. Ему было с чем сравнить. Однажды он зашёл в оружейный магазин в 1997 году. Он был потрясен увиденным. В длинной стеклянной витрине были выставлены несколько сотен различных импортных ножей: охотничьих, боевых, складных, метательных, универсальных, атипичных. Там было всё: итальянские и австрийские армейские ножи, немецкие кортики, американские складные ножи на любой вкус: тактические, стропорезы, автоматические, сувенирные и много других. Можно было выбрать нож на любой вкус, любого назначения с клинком любой твёрдости. Практически та же картина была в ассортименте огнестрельного и газового оружия. Можно было купить всё: от отечественного помпового и импортного автоматического дробовика до полицейской снайперской винтовки. Зайдя в тот же магазин в 1999 году Иван пережил ещё одно потрясение: он не узнал магазин. Почти все импортные товары исчезли, за счёт этого ассортимент уменьшился в несколько раз и стал мало отличаться от положения февраля 1993 года, когда были доступны только магазины советского типа «Охотник-рыболов».
- Ты что здесь хотел? – спросил отец Анатолия Семёновича, склонившегося над витриной с ножами. – Нож?
- Да, присматриваюсь, – ответил тесть и обратился к продавцу, указывая на один из ножей. – Покажите мне этот, пожалуйста.
Он взял небольшой туристический нож повертел его в руках, посмотрел режущую кромку на свет и спросил Михаила:
- Что скажешь?
- Не знаю, – пожал плечами тот. Потом обратился к продавцу. – Что за сталь?
- Хорошая сталь. Твёрдость – пятьдесят две единицы. Выше – только на охотничьих.
Карасёв видел, что нож – дрянь, и сталь – тоже дрянь. Но ничего более подходящего в продаже действительно не было. Охотничий нож в этой ситуации тестю был не нужен.
- Я беру, - сказал Анатолий Семёнович. – И дайте ещё десяток патронов двенадцатого калибра с картечью и десяток с дробью четыре ноля.
Родственники вышли из магазина и, разговаривая, пошли куда-то не спеша по морозцу, а Иван пока решил вернуться в больницу. Он вспомнил, что в это время туда должна прийти жена. Когда Карасёв-наблюдатель достиг больницы, Иван и Виктория уже сидели на скамейке в холле первого этажа. Иван выглядел страшно: заплывшее лицо, пропитанный кровью тампон под носом и старая полосатая пижама не по размеру. Рядом с ним на скамейке лежал принесенный женой пакет с продуктами.
- Как прошла операция? – спросила Вика, жалостливо глядя на мужа.
- Нормально.
- Больно было?
- Во время операции – нет. Больно стало потом, когда анестезия прошла.
- И сейчас больно?
- Угу. Не переживай, всё идет хорошо. Как Маша?
- У неё всё замечательно, сейчас в садике. Как тут кормят?
- Плохо.
- Я каждый день буду тебе приносить по два раза.
- По два не нужно. Но один раз приноси, а то помру с голоду. Как насчёт работы?
- Есть несколько подходящих вариантов. Завтра иду на собеседование.
- Опять на полгода? Хорошо, что у меня зарплата к доллару привязана, а то я бы тоже каждые полгода работу менял при такой инфляции. Дикое время! Но скоро всё наладится.
- Скоро ли?
- Скоро! Не в один год, конечно, но постепенно и мы научимся жить и работать цивилизованно. Я в это верю. Главное, мы на правильном пути.
- Папа тебе звонил? Он хотел тебя о чём-то спросить.
- Да, мы переговорили.
- Тебе не холодно? Тут сквозит, а ты в одной пижаме.
- Немного поддувает.
- Ладно, иди к себе в палату, а то простынешь. Там хоть тепло?
- Тепло.
- Я тебе сегодня вечером позвоню, или ты сам позвони. Тебе удобнее.
- Хорошо, я позвоню. Пока.
Карасёв взял пакет с продуктами и пошёл к лестнице. Жена стояла и смотрела на него, пока он не скрылся за углом. Потом Вика поехала домой, а Карасёв-наблюдатель направился к тестю. Он знал, что основное событие текущего дня произойдет именно там.
Анатолий Семёнович был дома. По дороге домой он купил дверную цепочку и теперь крепил её к дверной коробке. Вкрутив последний шуруп, тесть несколько раз открыл и закрыл дверь на цепочке, тем самым проверив результаты своей работы. Потом убрал инструменты и направился в спальню. Там стоял металлический оружейный шкаф. Анатолий Семёнович открыл его и извлёк зачехлённое охотничье ружьё. Помимо ружья в шкафу находились несколько патронташей, большой охотничий нож и пачек восемь патронов. Карасёв находился рядом и наблюдал за действиями тестя. Анатолий Семёнович расчехлил ружьё, поднял стволы на уровень глаз и посмотрел в них, направляя под нужным углом к свету. Затем взял шомпол, навинтил на него пуховку, капнул на неё несколько капель ружейного масла и несколько раз провёл пуховкой по каждому стволу. После этого он насухо протёр стволы снаружи и собрал ружьё. Это была штучная вертикалка двенадцатого калибра. Тесть несколько раз быстро вскинул ружьё, прицеливаясь в воображаемые мишени. Потом поставил ружьё к стене, достал из сейфа две пачки патронов, из прихожей принёс ещё две и раскрыл их. Из каждой он взял по одному патрону, сел на кровать и, перебирая в пальцах патроны, задумался. В руках у него были патроны снаряжённые дробью различных размеров: семёркой, тройкой, четыре ноля и картечью. Подумав несколько минут, Анатолий Семёнович убрал в оружейный шкаф патроны с дробью четыре ноля и с тройкой. Оставшиеся патроны он оставил на тумбочке в раскрытых пачках, и по несколько патронов вынул из каждой пачки и поставил открыто на тумбочке рядом с пачками. Он оставил патроны с самым крупным и с самым мелким снарядом, рассчитывая определиться по ситуации. «С одной стороны, нужно ограничиться причинением нападающему минимального вреда, - думал он, - а с другой, - эффективно пресечь нападение. Надо следовать принципу минимальной достаточности, - он грустно усмехнулся. - Я всю жизнь ему следую». Выходя из спальни, Анатолий Семёнович осмотрел свою боевую точку: около кровати стояла тумбочка, на ней – патроны, около тумбочки – ружьё. Затем он пошёл в прихожую, вынул из карманов пальто газовый баллончик и нож, поставил газовый баллончик на телефонную полку около входной двери, а нож понёс на кухню. Из шкафа он достал точильный камень, но прежде чем заняться заточкой ножа, захотел выпить чаю. Он сидел, пил чай и размышлял. «Сволочное время! – думал он. – Теперь даже дома нельзя чувствовать себя спокойно. Сижу в собственной квартире с ружьем наготове! И это в собственной стране! Когда такое было? Пять лет назад я себе представить такого не мог. Если бы мне сказали – ни за что не поверил бы. Распустили всякую шваль! Теперь их время. Точно: их время. Моё время прошло».
В дверь позвонили. Анатолий Семёнович насторожился. Он подошёл к входной двери и посмотрел в старый дверной глазок. Перед дверью стояла невысокая женщина в домашнем халате.
- Кто там? – спросил бдительный Анатолий Семёнович.
- Я Ваша новая соседка снизу. Вы нас топите!
Анатолий Семёнович пришёл в полное недоумение. Ведь он знал, что в его квартире совершенно сухо.
- Кого топим? – спросил он.
- Квартиру под Вами! У нас вода с потолка бежит! – визгливо возмущалась женщина.
Анатолий Семёнович растерялся и одновременно проникся сочувствием к этой женщине. Поскольку женщина в халате не вызвала у него опасений, он решил устранить возникшее недоразумение, оправдаться и для этого открыл ей дверь. Поскольку цепочку тесть поставил только сегодня, он не привык к её существованию, и, открывая дверь, цепочку снять забыл. Как только дверь приоткрылась, невесть откуда выскочил здоровенный мужик и рванул дверь на себя. Цепочка звякнула, но выдержала. Анатолий Семёнович потянул дверь на себя, но мужик в просвет двери уже засунул ногу, а рукой ухватил тестя за рукав. За спиной первого нападавшего Анатолий Семёнович увидел ещё одного. Тот ухватился за край двери и дёргал на себя, стараясь порвать цепочку. Тестю удалось вырваться, он потерял равновесие и чуть было не упал, но ухватился за висевшее на вешалке пальто и сорвав его, устоял на ногах. Поняв, что закрыть дверь ему не удастся, Анатолий Семёнович кинулся в спальню. За спиной он слышал удары. Дверь сильно и часто дёргали, пытаясь порвать цепочку. Карасёв видел как тесть вбежал в спальню, схватил ружьё, переломил его и сунул в стволы два патрона. В этот момент цепочка лопнула. Дверь распахнулась и в квартиру влетели двое мужчин. Анатолий Семёнович этого не видел из спальни. Услышав, как сдалась цепочка, он привёл ружьё в боевое положение, вскинул его в сторону прихожей и сделал шаг вправо, выходя из-за укрытия, которым служил дверной косяк. Всё произошло мгновенно. Он увидел бегущих к себе двух мужчин, в руке первого был направленный на Анатолия Семёновича обрез охотничьего ружья. Анатолий Семёнович выстрелил дублетом, укрылся за косяком, трясущимися пальцами выбросил стреляные гильзы, судорожно запихал в стволы два патрона, снова изготовился и стал медленно выходить из спальни, смотря через прицел. Не увидев фигур на уровне своего роста, тесть даже испугался, мгновенно подумав, что они где-то укрылись и внезапно нападут на него. Но периферийным зрением он заметил что-то на полу и, взглянув, увидел два тела. Они оба лежали головой к нему, лицом вниз. В подвёрнутой назад руке первого был обрез, рядом со вторым телом валялся длинный нож. Вокруг них постепенно увеличивались алые лужи. В комнате пахло порохом и смертью. Анатолий Семёнович несколько минут неподвижно стоял, направив на них ружьё. Потом он подошёл ближе, отпихнул ногой обрез подальше от тел и отважился проверить пульс. Держа в одной руке ружье, пальцами второй он пощупал сначала шею одного, а затем и второго. Пульса он не обнаружил. Тогда тесть пошёл в прихожую, замкнул дверь и срывающимся голосом вызвал скорую помощь и милицию. Он разрядил ружьё и, почувствовав, что силы покидают его, сел на стул и закрыл глаза.
Иван тоже пережил потрясение. Он много раз слышал об этой истории от тестя, но теперь сам стал очевидцем кровавой драмы.
Милиция и скорая приехали на удивление быстро. Медики констатировали смерть и уехали, а милиционеры и один в штатском ещё много часов осматривали трупы, квартиру, опрашивали соседей, много раз спрашивали Анатолия Семёновича об одном и том же, заставляли показывать и изображать, что и как произошло, заставляли подписывать бумаги и замучили его совсем. Забрали зачем-то ружьё и патроны. Оказалось, что тесть всадил по заряду картечи обоим в грудь, от чего они на месте и скончались. Анатолий Семёнович стрелял инстинктивно и, чтобы не промахнуться целился в середину. Просто так получилось. Картечь он тоже не выбирал специально и осознанно. У него не было времени думать. И не было возможности выбирать. А девица вовсе не была соседкой. Она была с ними заодно и, услышав выстрелы, удрала, бросив специально принесённый халат.
Когда трупы увезли, Анатолий Семёнович остался в квартире один. В гостиной стояли кровавые лужи, пол был исчерчен мелом, повсюду грязь от многих ног, а вся входная дверь измазана чёрным порошком. К тому же было сильно накурено. Ужас! При этом ни жена, ни один из родственников ещё не знали, что он у себя дома держал оборону, убил двух человек и теперь сидит в своей осквернённой квартире на месте недавнего побоища. Ещё не известно, что с ним будет дальше. Анатолий Семёнович понял, что остаться на ночь в квартире он не сможет. Он подошёл к телефону и набрал номер дочери.
- Алло, - Вика взяла трубку.
- Здравствуй, доченька!
- Привет, папа! Что-то случилось? Почему у тебя такой голос?
- Ничего страшного. Ты не против, если я сейчас к тебе приеду?
- Приезжай, конечно! Иван в больнице, мы с Машкой вдвоём. Тебя когда ждать?
- Сейчас такси вызову и приеду.
- Ну давай, ждём.
Анатолий Семёнович вызвал такси, запер квартиру и поехал к дочери. Карасёв поехал вместе с ним.
- Папа, ты заболел? – встревожилась Вика, увидев отца.
Анатолий Семёнович неудачно попытался изобразить на сером лице улыбку. Он хотел что-то сказать, успокоить дочь, но слова не шли. Он молча стал раздеваться. Вика помогла ему снять пальто, проводила в комнату и усадила на диван.
- С сердцем плохо? – спросила она.
Отец отрицательно покачал головой. Потом усилием воли разжал губы.
- У тебя водка есть?
- Должна быть. Я сейчас посмотрю, – она открыла шкаф и достала полбутылки водки. – Пойдём на кухню, я тебя накормлю.
- Не хочу. Лучше принеси стакан сюда.
Вика сходила за стаканом на кухню и поставила его перед отцом на журнальный столик. Анатолий Семёнович налил полный стакан водки и, не отрываясь, выпил. Вика давно поняла, что что-то случилось, но не спрашивала, ждала, когда отец сам захочет рассказать.
- Маша где? – спросил через некоторое время Анатолий Семёнович.
- Уже спит, время-то позднее.
- Ах, да! – вспомнил Анатолий Семёнович.
Вдруг его глаза покраснели и наполнились слезами. Он закрыл лицо ладонями и несколько минут сидел так, безмолвно и неподвижно. Вике стало страшно. Она сразу подумала, что умер кто-то из близких. На её глазах тоже навернулись слёзы.
- Папа, что случилось? – спросила она срывающимся голосом.
Отец взял себя в руки, вытер кулаком глаза, и обнял дочь.
- Ничего, ничего, доченька! Просто у меня нервы сдали.
- Умер кто-то? – дочь сверлила его глазами, готовясь к страшной вести.
- Что ты! Нет, нет! – он замотал головой. – Старый дурак! Напугал тебя! Никто не умер, все живы.
- Тогда что?
- Да тут напали на меня… Точнее, на нашу квартиру.
У Вики глаза мгновенно высохли и округлились, а краснота лица сменилась бледностью. Отец поспешил её успокоить:
- Но всё обошлось. Я, как видишь, жив и здоров. Они даже ничего не взяли.
Вика очень сильно удивилась. Она перестала что-либо понимать. Что это за налётчики, которые ничего не берут и не причиняют никакого вреда? И почему тогда отец весь серый, пьёт водку и плачет? Может быть, он всё-таки нездоров? Вслух она спросила:
- Зачем они приходили?
- Не знаю, - Анатолий Семёнович пожал плечами. – Я так и не понял.
Мысль о нездоровье отца всё сильнее укоренялась в сознании Виктории. Неадекватность его поведения была для неё очевидной. Она даже начала сердиться на него.
- Почему ты решил, что это были налётчики?
Анатолий Семёнович тяжело вздохнул, вылил себе в стакан остатки водки и одним махом выпил.
- Послезавтра Лиза приезжает, - сказал он, поставив пустой стакан и представил себе как жена приходит домой, видит нарисованные на полу мелом силуэты двух людей, кровавые лужи и падает в обморок. А дочери сказал: тебе придётся мне помочь, один я не справлюсь.
- Я всегда рада. Что за помощь нужна?
- Нужно в квартире прибраться, пол вымыть.
- Налётчики наследили? – спросила она.
- Да. И милиционеры тоже. Но особенно, конечно, налётчики. Для неё это будет ударом.
- Для кого?
- Для матери.
- Что станет ударом?
- Что меня посадят.
- Папа! Что всё-таки произошло? – спросила в конец запутанная Вика.
- Я убил их. Обоих. У нас дома. Там сейчас полно крови.
Вике трудно было поверить отцу. Она знала его слишком давно. На боевика он походил мало. Но все странные эмоциональные реакции отца свидетельствовали о правдивости его слов.
- Как… Подожди…, - сказала она растерянно. – Ты их совсем убил?
- Да.
- Как?
- Из ружья.
Подлинная трагичность события только теперь начала доходит до неё. Ей стало жаль отца.
- Я постелю тебе на диване, – сказала она и достала из шкафа комплект свежего постельного белья. – Ложись. Тебе нужно отдохнуть.
Анатолий Семёнович не стал сопротивляться. Отдых ему действительно был нужен, он лёг и сразу уснул. Но тут же во сне увидел как двое подонков врываются к нему в квартиру, он стреляет в них, но картечь отскакивает от их одежды как горох. Он перезаряжает ружьё, стреляет ещё и ещё, но картина повторяется. Анатолий Семёнович в ужасе проснулся и сел на диване. Вика ещё не ложилась.
- Что, папа? - спросила она.
- Ужасы всякие снятся, - ответил отец. – Можно телевизор включить? Маше не помешает?
- Включай, конечно, она спит крепко.
Анатолий Семёнович включил телевизор и уставился тяжёлым взглядом в мерцающий экран. В это время в больнице спал Иван с забитым кровавым бинтом носом и, нечаянно закрыв рот, просыпался от нехватки кислорода. Карасёв-наблюдатель посидел ещё немного рядом с тестем, и решил, что ему пора. Он зашёл в детскую, посмотрел как сладко спит его доченька и направился к станции метро. Он знал, что всё будет хорошо.
«Время разбрасывать камни, и время
собирать камни; время обнимать, и время
уклоняться от объятий»
Еккл. 3, 5.
Глава четвертая
На следующей станции была весна. Снега уже не было, но деревья стояли ещё голые. Было утро. Как и в прошлый раз Карасёв направился к себе домой. Он шёл неторопливо и глазел по сторонам. Прохожие, шедшие ему навстречу, были одеты как-то серо, блёкло, безвкусно, что ли. Глядя на дорогу, Иван заметил, что и здесь что-то не так. Поток машин выглядел непривычно. Поняв, в чём дело, Иван рассмеялся. Сплошным потоком шли Жигули, Волги, Москвичи, Запорожцы. Иномарок он заметил только одну или две. Страна Советов! Карасёв стал внимательней вглядываться в окружающее, отыскивая знакомые признаки развитого социализма. «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи!», - прочитал он надпись огромными красными буквами на крыше одного дома. Повернув голову в другую сторону, Карасёв увидел ещё два: «Слава советским железнодорожникам!» и «Храните деньги в сберегательной кассе!». Пройдя чуть дальше, Иван прочитал ещё одно знакомое и почти забытое слово: «Котлетная». А вот и советский общепит, неряшливый и хамоватый! С плакатами внутри: «Хлеб – наше богатство» и «У нас самообслуживание». Пройдя несколько кварталов, Карасёв встретил еще несколько таких заведений: пельменную, блинную и бульонную. В студенческие годы он заходил в бульонную перед занятиями и брал себе на завтрак тарелку бульона с плавающим в нем варёным яйцом и ломтик поджаренной варёной колбасы. Съедал он это всё при помощи видавших виды алюминиевых ложки и вилки. А однажды в студенческой столовой он имел неосторожность взять тарелку супа. Приступив к обеду, он обнаружил во рту что-то твёрдое и явно постороннее. Вынув инородное тело изо рта, Иван с удивлением опознал в нём квадратный кусочек прозрачного стекла от разбитого гранёного стакана. Поискав ложкой в тарелке, он нашёл ещё несколько. Желание посещать студенческие столовые у него надолго после этого пропало. Иван шёл дальше. Повсюду был сплошной асфальт, никакой тротуарной плитки. Его внимание привлёк видеосалон. Карасёв подошёл поближе и остановился, рассматривая афишу. В своё время он сам ходил смотреть голливудские фильмы, отдавая за вход зелёную трёшку. Перед фильмом обычно показывали диснеевские мультфильмы без перевода. За видеомагнитофон тогда отдавали Жигули. Стоп! – сказал себе Иван. Видеосалоны начали открываться после 1985 года. Что за год сейчас? Киоски Союзпечати ещё не открылись, а других способов установить время Иван не знал. Поэтому, прибавив шагу, он поспешил домой.
Пройдя по чистому, ещё пахнущему краской подъезду, Карасёв вошёл в свою квартиру. В ванной шумела вода, а из кухни слышался голос Вики:
- Кушай, Машенька, кушай, золотка!
Карасёв-наблюдатель прошёл на кухню и увидел, что его дочь, примерно годовалого возраста, сидит на высоком детском стульчике со столиком и завтракает. Пока Вика выбирает момент, чтобы засунуть ей в ротик ложечку гречневой каши, Машенька возит свей маленькой ручкой в тарелке, набирает полный кулачок каши и размазывает по своему круглому личику. Ей весело! На шее у неё повязан передничек со слоником, тоже весь в каше.
Если Маше год, значит, мне – двадцать шестой, - подумал Карасёв.
В этот момент с мокрыми, зачесанными назад волосами из ванной вышел он сам. На его щеках блестели капельки воды.
- Может быть, все-таки посидишь с Машей? – спросила его Вика, не отрываясь от процесса кормления.
- Не могу. Я Андрею обещал сходить с ним сегодня в Покровский собор. В тот, который недавно вернули церкви. В нём раньше выставочный зал был, помнишь? А тебе зачем на работу идти? Сегодня выходной день. Ну их с их субботниками! Это дело сугубо добровольное! Хочешь – идёшь, не хочешь – не идёшь.
- Куда там! Ты же знаешь. В этом у нас всё осталось по-прежнему. Добровольное дело только на словах, а на самом деле – добровольно-принудительное.
- Охота тебе целый день бесплатно работать?
- Мне увольняться пока неохота, вот что!
Иван махнул рукой.
- Ладно, - делай, как знаешь. Машу к маме заведёшь?
- Угу.
- Тогда я вас вечером дома ждать буду.
- Мы, может быть, задержимся немного у мамы, погостим. Ты нас не теряй.
- Хорошо.
Пока супруги разговаривали, Иван-наблюдатель осматривал свою квартиру. Квартира была новой, они въехали в неё совсем недавно. Было неуютно: на стенах дешёвые бумажные обои, на полу линолеум, стены в туалете и ванной – крашенные голубой краской. Ни аудиосистемы, ни видеомагнитофона, ни компьютера. Телевизор «Горизонт» в громоздком деревянном корпусе, проигрыватель «Электротехника».
Потом за Иваном зашёл Андрей, они вышли на улицу и направились к автобусной остановке. Карасёв-наблюдатель пошёл с ними.
- Знаешь, - говорил Иван, - у меня с этим как-то не складывается. Я всегда хотел верить, но не мог. В шестнадцать лет даже сам пошёл в церковь и крестился: надеялся, что в моей жизни всё изменится. Но ничего не изменилось.
- Да ведь я ни к чему тебя и не призываю. Давай просто сходим в храм, постоим на литургии.
- Я как-то пробовал. Долго стоять не получается. Начинаю по сторонам глазеть, кто что делает, отвлекаюсь, устаю, и хочется уйти.
- Что просто в храм зашёл – уже хорошо. В следующий раз, может быть, подольше постоишь, а там и что-нибудь понимать начнёшь. А ещё лучше книжки предварительно почитать, подготовиться, узнать, что к чему. Тогда проще будет. У меня есть несколько хороших, я тебе могу дать.
Они вошли в подошедший автобус, прокомпостировали шестикопеечные талоны и сели на сиденье. Напротив них, отгородившись газетой, сидел пожилой мужчина. В руках у него были «Известия» за 22 апреля 1989 года. Крупными буквами было написано: «22 апреля – День рождения В.И. Ленина». Под надписью была помещена крупная фотография Ильича в окружении соратников. Там же, на первой странице, Карасёв прочёл: «Ленинизм и перестройка: за реализм и творчество» Доклад товарища Медведева В.А. на торжественном собрании, посвященном 119й годовщине со дня рождения В.И. Ленина. Отдельная колонка была посвящена работе Политбюро ЦК КПСС.
Восемьдесят девятый год! – подумал Карасёв-наблюдатель. – Время последней советской оттепели, когда лёд в самом деле тронулся. Романтическое время, время надежд! Тогда казалось, что все перемены могут быть только к лучшему, а все проблемы представлялись лишь временными трудностями. Несмотря на то, что водка, сахар и другие продукты продавались только по талонам, что в жутких очередях за плохой водкой в пивных бутылках с крышечками из алюминиевой фольги легко можно было получить переломы рёбер и ушибы лица, что товарный дефицит становился всё сильнее, люди светло смотрели в будущее. Накопленная за десятилетия энергия несбывшихся надежд требовала выхода. И хотелось верить, что теперь-то всё наладится. Самыми модными словами были: перестройка, гласность, демократизация, хозрасчёт и самоокупаемость. Это были загадочные, далёкие от жизни слова, но они вселяли надежду.
Андрей и Иван вышли на остановке около пятиглавого Собора Покрова Пресвятой Богородицы. Массивные двери храма были открыты и около них на паперти стояли пять нищих. Среди них был мужчина на костылях с одной ногой, грязная и неряшливая девочка и старушки. Их вид неприятно поразил Карасёва. Раньше он с нищими не встречался, и не знал как с ними себя вести. Чтобы попасть в храм, нужно было пройти мимо нищих. Иван тихонько спросил у Андрея:
- Что мне делать? Я им должен подать?
- Как хочешь.
- Сколько?
- Если у тебя достаточно денег, и ты хочешь поделиться, подай им побольше. Если мало - подай чуть- чуть. А если денег нет, то и совсем не подавай.
Карасёв положил в каждую протянутую руку по монетке и вошёл в храм. Пройдя мимо свечного ящика, он встал около одной из массивных колонн. Он стоял, опустив глаза, и прислушивался скорее к тому, что было у него внутри, в сердце, нежели к тому, что происходило вовне. Вся окружающая обстановка к этому располагала. К тому же Иван чувствовал, что давно пора разобраться в неразрешённых конфликтах сердца и разума. Он всматривался в самого себя и пытался понять. Так многое было для него неясным! Какой-то непроглядный туман окутывал всё! Служба началась, а Карасёв продолжал безмолвно и неподвижно стоять. От этого и внутри у него постепенно и незаметно воцарилась тишина. Потом Иван заметил, что от пения церковного хора, мерного позвякивания кадила, от всей церковной службы внутренний туман, окутывавший сердце, стал рассеиваться и исчезать. И вдруг словно солнце вышло из-за тучи: Иван ощутил в груди ласковое тепло и необыкновенную светлую радость. Это было так необычно и так неожиданно, что Карасёв даже растерялся. Он уже не чувствовал ни усталости, ни раздражения, ни обычной для него печали. Тут он вспомнил, что на нём нет крестика. Он вышел к свечному ящику, купил маленький серебряный крестик на белой тоненькой верёвочке и вернулся в храм. Иван молился вместе со всеми, вместе с хором и священником, может быть, первый раз в жизни. Ему было по-настоящему хорошо. Словно крылья вдруг выросли у него за спиной.
По окончании литургии Иван с Андреем вышли на улицу. Светило весеннее солнце, и всё вокруг было по-прежнему. Но Иван ясно помнил удивительное ощущение радости, силы и чистоты, которое было подарено ему сегодня.
- Прогуляемся? – спросил Андрей.
- Да.
- Не пожалел, что пошёл?
- Нет, что ты! Сегодня всё было как-то по-другому. У меня всегда разум конфликтует с сердцем. То, что сердце считает правильным, разум подвергает сомнению; что обосновывает ум, то осуждает сердце. Непрерывный мучительный конфликт! А сегодня я впервые понял, что может быть иначе. Я даже не понял, а скорее увидел…
- Я понимаю, о чём ты говоришь. Это болезнь нашего века – преклонение перед разумом. А точнее, перед рассудком. Из него сделали идола, который занимает не своё место. Умом постигают и проверяют сейчас всё. А что не выдерживает такой проверки, просто выбрасывают или объявляют ложью. В ходу только один инструмент и один метод для всего на свете. В этом главная ошибка. Для познания сверхчувственного нужен совершенно другой инструмент – сердце. В этой области ум может только помогать сердцу, не более.
Некоторое время они шли молча. Потом Андрей предложил:
- Давай по дороге зайдём ко мне. У меня есть хорошая книжка, я дам тебе её почитать.
- Хорошо.
Они прошли мимо большого кинотеатра. На огромном щите красовалась рукописная афиша советского фильма. Карасёв-наблюдатель с большим трудом узнал в одном из изображённых известного советского актёра, очень уж мало было сходства. Халтурщик рисовал!
Потом Иван зашёл к Андрею и вышел на улицу с книжкой в руке. На книжке стояла надпись золотистыми буквами: «Преподобный Серафим Саровский».
Иван решил пойти дальше пешком. Карасёв-наблюдатель пошёл рядом с ним. Проходя мимо киоска, он заметил продающуюся в нём Библию. Это были первые Библии, которые появились в России после октября семнадцатого года. До этого в течение семидесяти лет в СССР Библию было найти почти невозможно. Дореволюционных изданий осталось очень мало, и они не продавались. Послереволюционных изданий просто не было. Сейчас в киоске Карасёв-наблюдатель увидел миссионерскую Библию. Она была в мягкой обложке синего цвета. Такие Библии привозились в СССР зарубежными миссионерскими организациями для бесплатной раздачи, но продавались везде по сумасшедшим ценам. Россия!
Когда Карасёв проходил мимо ЦУМа, какой-то человек вручил ему брошюру с тремя большими буквами: НТС. «Народно-трудовой союз Российских солидаристов», - прочитал Иван и вложил брошюру в книжку. Пройдя ещё немного, он увидел людей в жёлтых и оранжевых хитонах с тарелочками в руках. Люди ритмично ударяли в тарелочки, пели и пританцовывали. Маленькие колокольчики на их хитонах, на руках и на ногах позвякивали в такт. «Харе кришна, харе рама, кришна кришна, харе, харе», - пели они. Кришнаиты выглядели очень весело и жизнерадостно. «Весёлые ребята», - подумал про них Карасёв. Перед кришнаитами стоял лоток с книгами. Книги были яркие, в глянцевых суперобложках. Карасёв остановился и раскрыл одну из книг. Из книги на него посмотрела страшная тётка с множеством рук, и змеями на голове, похожая на медузу Горгону, известную ему с детства по мультфильму. На другой странице был изображён цикл перевоплощений.
- Скажите, - обратился Иван к одному из кришнаитов, - человек не умирает насовсем?
- Конечно нет!
- Что же с ним происходит?
- После смерти человека его душа снова воплощается в другое существо в зависимости от кармы. Если человек жил добродетельно, он может родиться брахманом, а если греховно – животным, растением или насекомым.
- А после смерти насекомого?
- В результате ряда воплощений он опять может родиться человеком.
- Если человек при каждом воплощении будет жить правильно, что тогда?
- Тогда он освободится от необходимости воплощений и сольётся с божеством.
- Кем он тогда будет? Каким именно из людей? Ведь ему, может быть, пришлось прожить не один десяток жизней на земле? Что он будет представлять из себя в конце?
- Он сольётся с божеством и растворится в нём.
- То есть его личности уже не будет?
- Она будет не нужна.
- Вот те на! – Карасёв даже засмеялся. – Бейся, бейся, и что получишь? Сотрут тебя и все дела! За ненадобностью! Как-то меня это не вдохновляет!
Закончив на этом беседу, он пошёл дальше и долго ещё улыбался, живо представляя себе только что нарисованный ему путь к счастью.
Так Карасёв и шёл, улыбающийся и счастливый оттого, что был молод, что стояла хорошая погода, что была весна, и что всё у него было ещё впереди.
Ваня! – услышал он за спиной приятный и знакомый женский голос, обернулся и увидел Татьяну. Она стояла в красном плаще с перехваченным красной лентой снопом волос, с огромным плоским прямоугольным, завёрнутым в коричневую бумагу предметом в руках. Она лучисто улыбалась, в глазах у неё светились озорные огоньки. Вся штука была в том, что Карасёв безнадёжно ухаживал за ней восемь лет назад и с тех пор её не видел. Она и тогда была очень хороша, а теперь к прежней красоте добавилось что-то новое, но что именно, Карасёв сразу не разобрал.
- Таня! – воскликнул он. – Сколько лет, сколько зим?
Продолжая улыбаться, она молча смотрела на него, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, как будто старалась получше рассмотреть.
- Как поживаешь? – спросил Иван, подойдя вплотную.
- Замечательно!
- Семья? Дети?
- Пока не обзавелась. Замуж никто не берёт!
- Да уж! Знаю, сама не идёшь. Что это у тебя? – Карасёв жестом указал на прямоугольный предмет.
- Картина. Купила сейчас. А у тебя как?
- Тоже всё хорошо. Женат, дочке год и два месяца. Работаю, квартиру получил недавно.
- Ух ты какой!
- А ты не знала? Пойдем! Тебе в какую сторону?
- До станции метро.
- По пути.
Они пошли рядом.
- Давай, помогу! - предложил Иван.
- Держи, - Татьяна отдала ему громоздкую картину. – Ты жизнью доволен?
- Вполне. А ты?
- Я тоже, – она помолчала немного. - Я сейчас в родительской квартире живу. Помнишь, где это?
- Да.
- Они кооперативную построили, а эту мне оставили. Я только что ремонт закончила. Теперь красоту навожу, так сказать, последние штрихи.
- Это один их штрихов? – Карасёв указал взглядом на картину в своих руках.
- Точно! – ответила Татьяна и взглянув в сторону, воскликнула: Ой, смотри! Помнишь, как мы с тобой в это кафе ходили?
- Помню.
- Давай зайдём. Ты не торопишься?
Иван засомневался:
- Я даже не знаю…
- Мы быстро, только по чашечке чаю выпьем. Всё-таки старые знакомые встретились, через столько лет!
- Ну хорошо, давай зайдём.
Они вошли в кафе и прошли к дальнему столику в углу зала. Иван прислонил картину к стене, сел за столик и заказал подошедшей девушке две чашки чаю и пирожных.
- Ты возмужал, - сказала Татьяна, глядя Ивану в глаза.
- Ты тоже подросла.
- Не переводи всё в шутку. Я серьёзно говорю.
- Да?
- Да! Абсолютно серьёзно.
- Хорошо. Раньше мне именно этого не хватало, да?
- Не знаю. Какая разница?
- Да, ты права. Теперь уже всё равно.
Молоденькая официантка принесла чай и пирожные. Иван сделал глоток из своей чашки.
- Неплохой чай! - сказал он удивлённо.
- Вообще здесь неплохо.
- Да, - подтвердил Иван, поглядев по сторонам. – Ты чем по жизни занимаешься?
- Работаю. В газете. В молодёжном отделе.
- Нравится?
- Очень. Много людей, самых разных. Много историй.
- Да, это интересно.
- Хочешь, о тебе статью напишу? О том, какой ты замечательный и положительный во всех отношениях, и на работе и в быту.
- Да уж! - Карасёв засмеялся. – Не нужно. Это плохая идея.
- Почему?
- Просто плохая, и всё, – он многозначительно посмотрел на часы. – Пожалуй, мне пора. Если тебе всё еще до метро, то пойдём.
- Ну что ж, пойдём.
Иван расплатился, взял картину, и они с Татьяной вышли из кафе. Не успели они далеко отойти, как Татьяна споткнулась, вскрикнула и присела на корточки, корчась от боли.
- Что с тобой?
- Ногу подвернула, - проговорила Татьяна, держась рукой за правую лодыжку.
- Сильно больно? Наступать можешь?
- Не знаю. Сейчас попробую.
Придерживаясь за Карасёва, Татьяна встала и осторожно попробовала шагнуть. Но снова охнула и присела.
- Нога, кажется, не распухает. Значит, разрыва связок нет, - заключил Иван.
- Только этого не хватало!
- Скорее всего, просто растяжение. Тугая повязка, компрессы, и через пару дней ты будешь снова скакать как козочка.
- Как же я до дома доберусь? Да ещё с этой картиной!
- Да… Такси надо ловить или частника. Стоять можешь?
- Угу.
- Тогда подожди, я сейчас машину поймаю.
Через несколько минут Карасёву удалось остановить битую «копейку» и договориться с водителем.
- До квартиры сама дойдёшь? – спросил он Татьяну, загрузив её вместе с картиной на заднее сиденье.
- С картиной навряд ли, - она сделала очень жалобное выраженье лица.
- Хорошо. Я тебя провожу, - согласился Иван и сел на переднее сиденье.
Минут через пятнадцать они уже стояли перед дверью Таниной квартиры.
- Заходи, ремонт посмотришь, - сказала она, поворачивая ключ в замке.
- Только ненадолго.
Они вошли в квартиру. Иван поставил картину в прихожей, а Татьяна, почти незаметно прихрамывая, скрылась в комнатах.
- Ты разувайся, проходи, осматривайся. Я пока отлучусь на пару минут, - сказала она, уходя.
- Тебе уже лучше, я вижу, - заметил Карасёв.
- Да, почти не болит, - крикнула Татьяна.
Иван прошёл в зал, сел на диван и раскрыл свою книжку. На первой странице была помещена икона святого. Согнутый старец с палкой в руке и котомкой на плечах.
- Что ты тут делаешь? – Таня стремительно вошла в зал, застегивая последнюю пуговку короткого халатика. Карасёв захлопнул книжку.
- Ты уже как козочка скачешь!
- Удивительно! – она улыбнулась во весь рот. – Но всё прошло!
Таня присела на подлокотник дивана рядом с Иваном, и он в одну секунду почувствовал себя атакованным и взятым на абордаж. Борт его был пробит, и схвачен острыми баграми. А корабельная команда дружно капитулировала и перешла на сторону противника. Капитан остался в одиночестве.
Карасёв-наблюдатель стоял, прислонившись к серванту, и с любопытством наблюдал за происходящим.
Иван сидел на диване. Внешне он был совершенно спокоен. Он был невозмутим. Круглые коленки, губы, глаза. Тонкий аромат. Капитан побледнел, а Иван заёрзал на диване. При этом коварный противник был очень мил и вёл себя более чем естественно. В этом была его главная сила.
- Знаешь, мне вчера подарили бутылку отличного французского вина. Нальём по бокалу, и я покажу тебе свои достижения в области интерьера, - Таня проплыла над ковром к бару, достала бутылку красного вина и штопор.
- Нет!!! – подумал Иван, но утвердительно кивнул головой. Капитан вынул из кобуры табельный пистолет, снял его с предохранителя и загнал патрон в патронник.
Карасёв открыл бутылку и налил до половины два бокала из тонкого стекла.
- За встречу!
- За встречу!
Вино было чудесным. Иван отпил несколько глотков и встал.
- Показывай!
- С удовольствием! Пошли!
Она пошла перед ним. Густые душистые волосы рассыпались по её спине. Что и говорить, она была сладка и благоуханна.
Осмотрев зал, кухню, кабинет, туалет и ванную, они двинулись дальше.
- Сейчас я покажу тебе свою спальню, - проворковала Таня, таинственно улыбаясь.
Капитан приставил пистолет к виску. На секунду он замер, стиснув зубы, но потом вдруг вспомнил о чем-то или услышал что-то, сунул пистолет в кобуру, достал ракетницу и пустил в небо сигнальную ракету. В этот момент Иван почему-то вспомнил о книжке и о старичке с котомкой. Он остановился.
- Подожди, - сказал он. – Я сейчас.
Он вернулся в зал, поставил на стол пустой бокал, взял в руки книжку, открыл её и посмотрел на старца.
- Что это? – спросила подошедшая Татьяна, заглядывая ему через плечо.
- Так, ничего, - ответил Иван и закрыл книжку. – Я просто вспомнил, что мне срочно нужно идти.
- Неужели так срочно?
- Да. Никак нельзя опаздывать. Так что ремонт твой придется досмотреть в следующий раз. – Иван улыбнулся.
- Ладно. Это никогда не поздно.
Иван вышел на улицу. Дурман улетучился, и только теперь он мог посмотреть на ситуацию трезво. Надо же, как легко можно утратить чувство опасности, - думал Карасёв. – Потеряв бдительность, в один момент можно проскочить все границы и просто насрать на свою жизнь и на жизнь своих близких. Можно незаметно разом сломать всё! Как с горки на санках!
Хотя всю свою сознательную жизнь Иван был неверующим человеком, он никогда не считал, что вопрос о добре и зле его не касается. Другое дело, что ему очень трудно бывало отличить одно от другого. Он часто запутывался в этом вопросе, ошибался, и от этого сильного огорчался. Но в самое последнее время с ним стали происходить перемены. Иван всё больше понимал, что этот вопрос является главным вопросом его жизни.
Осознав, что опасность миновала, Карасёв снова обрёл ощущение счастья. Он ещё немного прошёлся пешком и поехал домой.
Карасёв-наблюдатель решил использовать имеющееся время по-другому. Он поехал к родителям.
Всё тот же дом, тот же подъезд. Только ни одной железной двери. Все двери в подъезде деревянные, обитые ДВП и крашеные коричневой краской. Открываются внутрь и выбиваются с одного или нескольких ударов в зависимости от типа и количества замков.
Когда Карасёв вошёл в квартиру, мама разговаривала по телефону, а отец читал.
- Да, Людочка, это я, - говорила она в трубку. – Можно десять? Нет? А сколько? Семь? Хорошо. Когда нам подойти? Можно сейчас? А по какой цене? Хорошо. Минут через пятнадцать придём. Обязательно! Ну, пока!
- Собирайся, отец! За коньяком пошли! – обратилась она к отцу, закончив телефонный разговор.
- Что за коньяк? – спросил отец, оторвав взгляд от книги.
- Молдавский какой-то. Семь бутылок можно взять.
- Куда идём? - спросил он, уже одеваясь.
- Домой к Людмиле. Она на складе работает, я тебе говорила. Сумку нужно взять покрепче. И чтобы незаметно было.
- Я возьму дорожную.
- Отлично! Заодно прогуляемся.
Купив коньяк, они втроем возвращались домой. Узкие высокие бутылки сладко позвякивали в большой сумке. Карасёв-наблюдатель вдруг поймал себя на ощущении простоты жизни. Это было вполне советское ощущение. Иван успел давно забыть его, но под влиянием советской атмосферы оно снова проснулось и напомнило о себе. Суть его заключалась в отсутствии главным образом, мировой скорби, а затем и всех прочих скорбей, забот и печалей. Скорбеть и печалиться советскому человеку вообще не полагалось. А заботиться можно было только о самых простых вещах. А какие, скажите мне, могут быть ещё заботы, когда в сумке в такт шагам позвякивают целых семь бутылок коньяка?!
Средний советский человек приходил с не очень обременительной работы домой, ужинал, пусть не очень сладко, включал телевизор, пусть не самый цветной, и слушал новости с полей, из цехов и из других хороших мест. Плохих новостей не было. Плохо могло быть только у них, у капиталистов, но никак не у нас. И даже если сообщалось о чём-то не очень хорошем у нас, то в качестве недопустимого исключения, подлежащего немедленному и беспощадному искоренению. И как правило, с отчётом об уже произведённом искоренении, исправлении и наказании виновных. После вечерних новостей можно было посмотреть хорошее советское кино с любимыми артистами. Кроме того, он знал, что дважды в месяц, каждый месяц и каждый год до пенсии, в кассе его родного предприятия или учреждения ему выдадут знакомые суммы родных советских денег. Он знал, что вчера, сегодня, завтра, послезавтра, через год и через десять лет булка чёрного хлеба стоит и будет стоить шестнадцать копеек, а булка белого – двадцать две. Он знал, какую пенсию будет получать через пять или через пятнадцать лет. Он мог без труда посчитать, в течение скольких лет нужно откладывать ежемесячно по десять или по двадцать рублей, чтобы купить пальто или телевизор. Что при этом чувствовал советский человек? Он чувствовал, что всё идёт как надо. И самое главное, он чувствовал, что, как бы оно ни шло, от него, простого советского человека, это никак не зависит. Перестройка внесла некоторые коррективы, но не поколебала главного: от простого человека продолжало зависеть очень и очень мало. Поэтому главным ощущением советского человека была полная безмятежность. А после приобретения семи бутылок коньяка полная безмятежность становилась ещё и совершенной. Нет-нет! Это не просто постукивание и позвякивание бутылок в сумке в такт шагов! Это музыка! Это гимн! Гимн простого советского человека!
Правда, всё сказанное в несколько меньшей мере относилось к двадцатипятилетнему Ивану. Ведь у молодости свои, особые законы. А Карасёв был молод и непримирим. И ему, как говорится, всегда нужно было больше других.
Карасёв-наблюдатель посидел немного с родителями, посмотрел, как они пробуют и нахваливают коньячок. Может быть, именно по этому ощущению безмятежности существования и соскучились сегодня люди, - подумал он и поехал догонять самого себя.
Себя он застал дома. Жена с дочкой ещё не вернулись, и Иван был дома один. Он сидел на диване, сложив по-турецки ноги, и читал ту самую книжку. Чтение производило на него необыкновенное впечатление. Книжка была написана самым простым языком и рассказывала об очень простых вещах. Однако несмотря на это Карасёв замечал, что простые слова простой книжки проникают в самые потаённые глубины его души. От этих слов, словно от сказочной живой воды, исцеляются и перестают саднить старые душевные раны, а измученное сердце наполняется жизнью и светлой детской радостью. Почитав ещё немного, Иван вдруг неожиданно для себя зарыдал, как ребёнок. В последний раз он так плакал только в раннем детстве, уткнувшись лицом в родное мамино тепло. Ему стало стыдно за себя. Он был рад, что кроме него в квартире никого нет. Он плакал, плакал, и не мог остановиться. Слёзы капали на книжку, на руки, он утирал их и размазывал по лицу. Это были светлые, очищающие слёзы, слёзы радости и обновления. Просто душа его умилилась от прикосновения к святому и не смогла сдержать вдруг нахлынувших слёз.
Успокоившись, Иван умылся и попытался продолжить чтение, но не смог. Рыдания подступали к горлу и не давали читать. Карасёв понимал, что с ним происходит нечто необыкновенное и очень важное. Иван отложил книгу и ещё раз умылся холодной водой. Нужно было привести себя в порядок до возвращения Вики.
В течение нескольких часов до возвращения жены Иван прохаживался по квартире, сидел на диване, дважды вскипятил и выпил чаю. Он размышлял о собственной жизни. Когда Вика с Машутой вернулись, Иван крепко обнял их и поцеловал. В его объятиях бились два родных ему сердца.
«Время любить, и время ненавидеть;
время войне, и время миру»
Еккл. 3,8.
Глава пятая
Выйдя на следующей станции, Карасёв снова попал в лето и поначалу даже обрадовался, решив, что вернулся назад, домой. Но вид застойной советской действительности мгновенно лишил его поспешной радости. Вокруг него было почти всё то же, что и на предыдущей станции, только без каких-либо признаков перестройки: унылые магазины, непритязательно одетые люди и исключительно советские автомобили.
Иван направился к родителям и на автобусной остановке около родительского дома увидел себя, очень и очень молодого. Юный Иван был коротко подстрижен, одет в светлую нейлоновую рубашку, тёмные брюки и чёрные кожаные туфли. В руке он держал большой портфель. Студенчество? – предположил Карасёв-наблюдатель.
Тем временем подошёл нужный автобус, два Ивана сели в него и поехали. На следующей остановке в автобус вошла девушка и села напротив Карасёва. Она достала из маленькой сумочки проездной талон и протянула Ивану.
- Пробейте пожалуйста, - попросила она.
- С удовольствием! – ответил Карасёв, взял талон, вставил его в находившийся над его головой компостер, ударил по нему ладонью и возвратил пробитый талон девушке.
Всё это он проделал наощупь, не отрывая от неё взгляда. Она же с самым серьёзным видом смотрела в окно. Карие глаза, тонкие стремительные брови, красивые губы, прямой носик, прямые тёмные волосы, нежный румянец на щеках. Сказать, что она была красива, означало ничего не сказать. За внешними чертами Карасёв увидел или, скорее, почувствовал другую красоту – внутреннюю. Он сидел напротив девушки и любовался ею. Когда она бросала на него взгляд, он отводил глаза в сторону. Но как только девушка переставала на него смотреть, он тотчас же снова принимался жадно пить её глазами. Ему нравилось в ней всё |
