Надежда - Вера Новая

…тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего ее, в надежде, что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих. Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне.
Рим. 8:20-22

Организм досыпал в убаюкивающем потряхивании служебного автобуса. «Приехали…».
Надя зашла в кабинет.
— Здрас-сьте!
Хотелось спать. Она тяжело опустилась на стул и закрыла глаза. Стрелки часов неумолимо приближались к цифре восемь. Нехотя девушка, наконец, включила компьютер.
Душераздирающий вой животного мгновенно взбудоражил её сознание. «Что это? Кто это? Откуда это?» — чередой посыпались вопросы в голове.
— Ой-ёй-ёй! — обхватила руками голову диспетчер. — Опять он стонет… Да когда же меня сменят?!?
Взглянув на растерянное лицо Нади, женщина быстро заговорила.
— Эти шофера совсем не смотрят куда едут! Ты только представь, на ЗИЛе по нему проехать?! Что там от него осталось?!
— По кому? — выдавила из себя Надя вторую за всё утро фразу.
— Да по Рэксику же, охрана недавно щенка притащила откуда-то! Найде, этой старухе, ничего не делается: глухая, слепая, хромая... стольких директоров «пережила»… — эмоционально размахивала перед собой руками диспетчерша.

День прошёл в муках: сама Надя ни по призванию, ни по образованию не была ветеринаром; свозить щенка в лечебницу — с работы не сбежишь, и слушать стоны маленького существа сил не оставалось. «И когда только наш кабинет отремонтируют? Надо было попроситься к юристам, а не к диспетчерам: сидела б я сейчас на пятом этаже, ничего не слышала, ничего не видела… — злилась Надежда, на безвыходную, как ей казалось, ситуацию. — А ещё лучше, была б я начальником, давно бы дала команду свозить собаку в клинику, транспорт выделила, денег бы с профкома стрясла… Господи, ну почему я простая машинистка?».
По окончании рабочего дня Надя буквально вылетела из кабинета. Мысли неслись, путались, не давая покоя: «Вот она, бездействующая любовь! Хотя, чем я ему помогу? Денег нет, занять не у кого. Везти в клинику во время работы? Нереально. После? На чём! Да. Любовь на словах получается! Ну и что, что своих две собаченции. М-м-м… Зачем мне лишние головняки? Нет, это мёртвая любовь…». Она чувствовала себя предателем и в то же время старалась оправдаться.
На следующий день совесть уже жгла так, будто ей на голову высыпали целое ведро горящих угольев.
Рэксик, нетерпеливый щенок, вопил при каждом движении. Вой отчётливо доносился из каморки охранников, открытыми окнами упирающейся в диспетчерскую, и под это-то «музыкальное сопровождение» Надя неотступно повторяла: «Господи, сделай что-нибудь! Господи, сделай что-нибудь! Господи, сделай что-нибудь!».
Перед самым обедом в кабинет залетела Надина начальница Лариса Савельевна. Сотрудники считали её немного странной, крайне эмоциональной и неуравновешенной, но при всём том, уважали.
— Вы представляете, — взорвалась она подобно гранате, — Рэксика-то машиной сбило!
— Вчера ночью ещё… — равнодушно улыбаясь, подхватила диспетчерша, заступившая на вахту три часа назад. — Мне эту новость по смене передали, как самую большую аварию.
— Как вчера?! Надя, ты знала? — перевела Лариса Савельевна взгляд на свою подчинённую.
— Угу…
Только сейчас Надя поняла, что всё можно было решить ещё вчера! Лариса Савельевна не очень-то жаловала людей, хотя и помогала, но для собак и кошек она действительно жертвовала всем.
— Я сейчас приду, а ты, Наденька, позвони быстренько по своим каналам, лечить ведь надо.
Лариса Савельевна убежала.
«Господи, ну почему я сразу к ней не обратилась? Ведь знала, что начальница любит животных. Чего боялась?!» — негодовала на себя Надежда, доставая записную книжку. После пары звонков на страничке с надписью «Ветеринария» добавилось ещё несколько телефонных номеров и новых имён.
Едва закончился обед, Лариса Савельевна шумно вбежала в диспетчерскую.
— Надя, быстро собирайся, нам автобус дали, Рэксика повезём. Ты всё узнала, что надо?
— Угу, — вскочила та с места.
Уже на выходе Лариса Савельевна, слегка наклонившись к девушке, радостно сообщила:
— Надя, нам профком выделил денежек! А то народ уже по десятке хотел сбрасываться…

Добрались быстро.
Через пропускной пункт автобус въехал на территорию клиники имени Илизарова. На развилках свеже-закатанных асфальтом дорог красовались в форме стрелок указатели из синего пластика, на которых большими белыми буквами отчётливо читались слова «столовая», «поликлиника», «архив научно-медицинский», «отдел кадров», «бухгалтерия»… Миновав несколько солидных размерами строений с надписями «КОРПУС № такой-то», — автобус медленно подкатил к низкому двухэтажному зданию. Строение резко отличалось от других построек: небольшое, серое, требующее капитального ремонта. Сразу за ним начинались зауральские поля. На повороте, в сторону двухэтажки, указатель сообщал: клиника животных.
«Понятно, на отшибе…» — с некоторым сожалением подумала Надя.
— Приехали! — оборвал её мысль водитель дядя Лёня.
Не успел замолчать мотор, как слухом завладел пронзительный собачий лай, нёсшийся со стороны вивария. Так в народе называлось это место. Лариса Савельевна с Рэксиком на руках, следом Надя — вышли из автобуса. Две выдержанных в едином стиле синих таблички, одна над другой у входа в здание, объяснили, что это и есть научно-экспериментальный отдел, клиника животных. Под ними на металлических дверях ещё одна — с расписанием рабочих дней и часов приёма граждан.

Посетители вошли внутрь. В кабинет ортопедии дверь была открыта. Заглянув, Надя увидела грейхаунда, иначе английскую борзую. Это короткошёрстные собаки всевозможных окрасов, весьма крупные и мощные, но при этом аристократичной внешности. Как утверждают кинологи, грейхаунды самые быстрые в мире. Однако по собаке, которую держал за поводок мальчик лет десяти, трудно было представить какие бы то ни было победы на кинодромах. Нижняя часть передней лапы борзой была в аппарате, от чего лапа неестественно висела в воздухе.
Надя впервые увидела знаменитый всему миру аппарат Илизарова вблизи. До этого она встречала его только на фотографиях в медицинском справочнике, который демонстрировал в различных вариантах аппарат учёного на искривлённых человеческих частях тела. Надя поёжилась от всплывшего в памяти первого впечатления, которое оказал на неё тогда представленный в справочнике материал: было не по себе. Девушка тряхнула головой, прогоняя воспоминания, и с любопытством исследовала аппарат взглядом.
Это оказались спицы различной толщины и длины, вероятно из нержавеющего металла, так как проходили сквозь собачью лапу. Впрочем, не все. Некоторые терялись в лапе животного лишь одним концом, как понимала Надя, фиксируя собранные врачами переломанные кости больного. Сверху на торчащие концы спиц вокруг лапы был надет каркас из другого, видимо более лёгкого и дешёвого металла. Этот каркас с помощью болтов стягивал теперь уже сами спицы, придавая им нужное положение, нужный угол.
На тонкой лапе грейхаунда аппарат выглядел громоздким. Глядя на это «железо» казалось, собака прилагает большие усилия, чтобы таскать его на себе. Однако, сам вид грея говорил об обратном. Борзая спокойно и ровно дышала, доверчиво глядя на всех, кто заходил и выходил из кабинета. Рядом на кушетке, служившей скамьёй, сидела пышных форм дама с пуделем на коленях.
— Вы откуда? — спросила у неё Надя, полагая, что та и есть владелица обеих собак.
— Из Челябинска, — ответила дама и тут же кивнула в сторону борзой, — это не наша. Хозяйка сейчас придёт.
— Из Челябинска? Я и думаю, у нас таких нет…
— Будут, значит… — услышала девушка сзади знакомый голос. Любовь Энниверовна, или просто Люба, её давняя знакомая!
— Здравствуй, — тронула Надю за худенькие плечи хозяйка грейхаунда.
— Где борзые, там должна быть Люба! Приветствую! Это Ваш или чей-то?
— Мой Ветер!
Люба подошла к мальчику и взяла из его рук поводок. В это время в кабинет заглянул молодой человек в белом халате.
— Идёмте! — кивнул он даме с пуделем.
Дама вышла, мальчишка потянулся следом. Люба и Лариса Савельевна сели на освободившуюся кушетку, Надя же осталась стоять возле дверей, продолжая разглядывать собаку. Ветер, устав стоять на трёх лапах, развалился во весь «борзовый» рост на прохладном кафеле.
— Я по Вашим письмам представляла, что он совсем другого окраса и вообще… не такой…
— А мы вот такие… — засмеялась Люба. — Ты-то здесь как оказалась? С кем-то?
— Вот, — кивнула девушка на Рэксика, который, прижавшись к Ларисе Савельевне, тревожно принюхивался к незнакомому ему миру.
Лариса Савельевна улыбнулась, принимая внимание Надиной знакомой на себя:
— Охранники наши приютили собаку, а смотреть не смотрят. Машина проехалась по ней… и все молчат… А Рэксику плохо, да, маленький?
Последние слова относились ко щенку, который тут же отозвался на человеческую ласку. Изловчившись, он лизнул Ларису Савельевну в подбородок, но резкое движение вызвало у него боль, о чём щенок тут же дал знать, пронзительно пискнув. Люба внимательно посмотрела на Рэксика и понимающе покачала головой:
— Да уж…
— Интересно, дорого тут или нет? У нас ведь денег-то немного… — разглядывая аппарат на слегка подрагивающей во сне лапе Ветра, задумчиво спросила Лариса Савельевна.
— Так ведь договоритесь! — живо отозвалась Люба.
— Да?
Лариса Савельевна недоверчиво посмотрела на собеседницу.
— К-хонечно! — хмыкнула хозяйка борзой. — К тому же вы-то местные!
В кабинет зашли сразу два врача. Один тут же подошёл к Любе, а другой обратился к Ларисе Савельевне:
— Это вы сейчас звонили по поводу щенка?
— Да, да, да,.. мы! — Закивала Лариса Савельевна и сразу перешла к делу.

Рэксик застонал, как только его пошевелили. Как и предполагала Надя, нужен был рентген. Лариса Савельевна с Рэксиком на руках прошла следом за врачом в помещение, на дверях которого красовалась надпись «Посторонним вход строго воспрещён!». На ходу начальница бросила:
— Надя, сходи до водителя, скажи, чтоб подождал.
Дверь захлопнулась.
Через несколько минут девушка уже стояла на свежем воздухе рядом с Любой, мысленно благодаря Бога за соучастие и активность начальницы. Весёлые и грустные истории о жизни Ветра, нового члена Любиной «стаи», скрасили её первую поездку в клинику.
Любе уже под пятьдесят, но на свой возраст женщина не выглядела. Она была небольшого роста, со светлыми волосами и жизнерадостными глазами. Родители Любы — мусульмане. Надя ни разу не видела их, хотя неоднократно гостила у Любы и её брата Фёдора в Кыштыме. Несмотря на русские имена, и Люба, и Фёдор имели национальные черты лица.
Надя всегда удивлялась, откуда у них такая огромная любовь к собакам, ведь мусульмане считают их нечистыми животными, а потому, если кто впустит собаку в дом, тот совершит грех. Но ни Люба, ни Фёдор, видимо, так не считали. Несмотря на то, что Фёдор был моряк и часто надолго уходил в плавание, у него всегда жили собаки; а Люба и вовсе занималась разведением борзых профессионально. Её любви хватило бы не только на девятерых живущих у неё собак, но гораздо на большее количество. Всё своё время она уделяла избранной породе!
Ветер — последнее её приобретение. Судьба у него оказалась невесёлой. За свои полтора года ему слишком мало довелось испытать на себе хозяйской ласки. Кровей он был сильных, а потому его нещадно использовали в разведении и на бегах, да и содержание отличалось от рекомендуемого кинологами. Обо всём этом свидетельствовала его внешность: матовая выпадающая шерсть, гноящиеся глаза, худоба, многочисленные ссадины... Вот и переломанная лапа, которую предыдущие владельцы не захотели восстанавливать, решив проблему продажей покалеченного животного. Однако выражение собачьей морды теперь говорило о том, что жизнь всё же прекрасна. Он попал в стаю, где были такие же, как он, борзые. «Борзые — особенные собаки!» — часто повторяла Надя, и Люба с этим охотно соглашалась.

За разговором время быстро пролетело. Лариса Савельевна хвостиком вышла всё за тем же молодым человеком в белом халате, в руках которого находился готовый снимок Рэксика. Надя, коротко попрощавшись с Любой, поспешила в кабинет.
По снимку даже несведущий человек понял бы — у собаки серьёзный перелом бедра.
— Осколочный… очень опасный… — говорил молодой человек в белом халате. — Это ещё удачно, что у него мягкие ткани не повреждённые, иначе б…
Врач вздохнул и устремил взгляд на Ларису Савельевну.
— Ну, что я могу сказать, надо оперировать!
Договорились об оплате, о дне операции, обо всём, что являлось необходимым для этого серьёзного шага.

Всю обратную дорогу Лариса Савельевна молчала и хмурилась, прокручивая в голове последние события.
— Всё будет хорошо, — глядя на неё, сказала Надя, пересаживаясь поближе на сиденье.
Но вряд ли эта реплика утешила её, скорее просто нарушила тишину.
— Я больше не поеду, — вдруг сказала Надина начальница. — Не могу я этот вой слышать, и вообще, там такая тяжёлая атмосфера!
Немного помолчав, она добавила:
— Как они там работают? Я бы не смогла!
— Потому мы с Вами и не там… я бы тоже не смогла, — тяжело вздохнула Надя. — Бог знает, где нас хватит. Сверх сил не даст…
— Да? — растерянно взглянула на неё Лариса Савельевна.
— Каждому по силе, каждому по вере…
«Я вот, Лариса Савельевна, даже на это, видно, не готова, раз Бог Вам, а не мне дал всё это пройти!» — подумала Надя, но вслух не сказала. Она зажмурилась. Ей было стыдно за свои малодушие, бездейственность, за сострадание на расстоянии, за безучастность, за…
«О! Как это тяжело!» — мысленно простонала Надя так, что невольно вырвался глухой короткий звук. Испугавшись, что тем самым привлекла внимание Ларисы Савельевны, и без того подавленной всем услышанным и увиденным в клинике животных, Надя резко открыла глаза и оглянулась на соседку. Однако та отрешённо глядела в окно, не слыша и не видя, казалось, ничего вокруг. Надя расслабилась, разглядывая кем-то вырванный клок на спинке сиденья.
«Господи, если ты мне доверишь в дальнейшем заняться Рэксиком, то помоги быть сильной и мудрой! — молилась про себя девушка. — Спасибо Тебе за Ларису Савельевну, я и не знала, что она такая… отзывчивая».

Надя познакомилась с Ларисой Савельевной ещё до того, как та устроила девушку к себе на работу. В судьбе этой женщины было много трудностей, которые неотступно толкали её к Богу. Однако, как говорила она сама, «Сказать “Прости!” не получалось». Даже в церкви находиться не могла: «Такой непомерный груз наваливается!» — сквозь слёзы жаловалась она в разговорах с Надей. Однако их внерабочее общение всё же строилось главным образом на любви к собакам.
Рэксик, полусонный от наркоза, жалобно взвизгнул от подскока на дорожной кочке. Породы Рэксик был чистокровный двортерьер. Морда, пожалуй, короче и уже, чем у овчарок, зато слишком выразительная, будто нарисованная. Уши торчком, сам кругленький, как все щенки. Окрасом Рэкс напоминал старый, никогда не крашенный дощатый забор; лапы толстые, что указывало на неплохой костяк и хорошее питание. Характером же Рэкс был нетерпеливый и хитрый. Возраст щенка точно никто не знал, но можно было предположить — где-то около трёх месяцев.

В тот день о работе не думалось. Надя просила Иисуса о мудрости и твёрдости на всё, с чем предстояло столкнуться. Впрочем, за годы, проведённые вместе с собаками и кошками, Надя стала гораздо твёрже и спокойнее. Со стороны, наверное, могло показаться — равнодушнее, но это не так. Она понимала: слезами и паникой горю не поможешь. Словом, Господь над ней работал.
К десяти ноль-ноль Надя с Рэксиком была в кабинете. У щенка взяли анализы, полностью остригли почти всю заднюю часть тела, отчего вид его стал весьма жалким. Затем щенка взвесили, и уже через полчаса всё было готово. Врач попросил Надю расписаться в документе, где говорилось: «Я, такой-то, обязуюсь выполнить всё назначенное ветеринарным врачом послеоперационное лечение и своевременно доставлять животное в клинику для наблюдения. В противном случае, ответственность за жизнь и здоровье больного животного беру на себя».
— Пойдёмте, — сказал молодой человек в белом халате.
Надя взяла на руки заснувшего от наркоза Рэксика и последовала за врачом в ту самую дверь, за которой в прошлый раз скрылась Лариса Савельевна.
Девушка предчувствовала какую-то тайну. Она всегда представляла людей из клиники животных «профессорами Доуэлями». Нет, не в смысле без тела, с одной головой, а в смысле таких же таинственных и необычных. Ведь в клинику попадали лишь те владельцы животных, чьи питомцы имели серьёзные переломы, вывихи, деформации костей или же какие-то врождённые недостатки. А таких владельцев не так уж и много. Во всяком случае, у Нади среди местных знакомых не было никого, а потому и поинтересоваться оказалось не у кого. Будучи же ценителем фантастики, девушка любила перечитывать книги о человеке Амфибии, булгаковском Шарикове или о том же профессоре Доуэле, и, конечно, её воображение рисовало всевозможные предположения о малознакомой клинике животных, вплоть до фантастических.
Кроме того, о виварии поговаривали много чего неприятного, мол, бомжи всех бездомных собак и кошек переловили и по полтиннику за штуку перетаскали в эксперименталовку. А там уже на животных ставили опыты, тренировались оперировать и прочее. И поскольку четвероногих бездомников много, то в виварии их не особо жалели: не удался экспериментик на одной собачке, попробуем ещё раз на другой. Насколько всё это было правдой, Надя, конечно, не знала, и это неведение вместе с её воображением и скопленными слухами создавали вокруг клиники животных некий ореол тайны и загадки со слегка негативным оттенком.

Коридор был длинный, от цементного пола сильно пахло хлоркой. Кафельные стены навевали грустные воспоминания о проведённых ею самой некогда малоприятных днях в больнице.
Они остановились у лифта. Пока техника «соображала» и «шевелилась», Надя заглянула в бокс, откуда доносился не то лай, не то вой собак. Бокс был разделён на две половины кирпичной перегородкой, выкрашенной в голубой цвет. По ту и другую её стороны находились клетки с собаками, по нескольку на клетку. «Какие маленькие клетушки!» — тут же отметила она. Между собой клетки также были отгорожены кирпичной перегородкой, с тем, чтобы животные не видели друг друга. Зато через решетчатые двери собаки жадно наблюдали за проходившими по коридору людьми и от этого неистово лаяли.
Заглянув туда, Надя буквально отпрянула от дверей. Сердце её сжалось. Она глубоко вдохнула, чтобы перекрыть путь подступившим слезам, однако от спёртого воздуха ей сделалось только хуже и, если б, наконец, не тяжело открывшиеся двери лифта, Надя всё-таки разревелась бы от жалости к этим животным!
Она зашла в лифт. Уже через несколько минут девушка была в операционной номер два. Верхние этажи оказались чистыми и даже по-своему уютными. Нестандартно расположенные кабинеты отвлекали от мыслей о больнице. Улыбающиеся врачи, свободно разгуливающие холёные собачонки, — всё это прогнало готовое в любую минуту сорваться с языка, как с трамплина, ужасное по своей природе и значению слово: «Живодёры!». Надю настолько поразила резкая смена обстановки, что сопровождавший молодой человек, глядя на её выражение лица, не сдержался от улыбки во все тридцать два зуба.
Операционная была очень большая, светлая и чистая.
— Положите на стол, — сказала женщина в марлевой повязке на лице. — Можете идти, — спокойно добавила она, натягивая резиновые перчатки.
— Обратную дорогу найдёте? — спросил Надю её провожатый. — Или пройтись с Вами?
— Думаю, найду, — ответила девушка.
Выходя из операционной в открытую соседнюю дверь, наверное операционной номер один, Надя увидела на столе посередине нечто бесформенное, белое... В кабинете почему-то было темно. Надя остановилась и усиленно вгляделась в темноту. Перед девушкой медленно, сначала в очертаниях, а затем более ясно, появилась маленькая собачка. Она лежала, не подавая никаких признаков жизни. Задняя часть её тела была наголо острижена и обработана йодом, от чего в темноте казалось, будто с этой части тела собачки сдёрнули кожу и теперь это просто кусок мяса. В кабинете больше никого не было. У Нади сильно сжалось сердце от жалости к этой собачке. В сознании девушки вновь всплыли все те представления, что она накопила о клинике животных. С накатившимися на глаза слезами, Надежда вылетела на лестничную площадку: «Так собаки и помирают!».
На первом этаже от спёртого воздуха и жуткого лаявоя ей сделалось совсем плохо и, быстро добежав до выхода, она ринулась на улицу. От истерики её сдерживала лишь одна фраза — «сверх сил не даст». И не дал! На улице ей сразу стало легче. Немного постояв на воздухе и успокоившись, Надя залезла в автобус. Водителя на месте не было.
Прошёл час. Дядя Лёня, прогулявшись по многочисленным скверам возле корпусов (а их было тоже не мало), наконец, сел в автобус. В полдень стало так жарко, что Надя совсем раскисла. В автобусе стояла нестерпимая духота. Она решила пойти узнать, как дела. «Господи, не отними сил!» — мысленно помолилась девушка и зашла в помещение.

Кабинет ортопедии оказался закрытым. Рядом, в кабинет для приёма больных животных, дверь была открыта настежь, но сам кабинет пустовал. На двух остальных дверях висели предупреждающие таблички «Посторонним вход строго воспрещён!».
В каменных стенах клиники ощущалась приятная прохлада, однако специфический запах и бегающие по нервам неприятные звуки говорили: «Иди отсюда по добру по здорову!». Но Надя решила дождаться хоть кого-нибудь и узнать о ходе операции. Она подошла к плакатам, что висели на стенах коридора. Взгляд упал на заголовок «Основные принципы совета международных медицинских научных организаций (СММНО) в работе с экспериментальными животными». Надю передёрнуло. Она почему-то тут же вспомнила Булгакова и его несчастного Шарикова. «Ох уж эти эксперименты!» — с раздражением подумала она.
Сразу под заголовком мелким курсивом была сделана надпись: «Жизнь свою, как и искусство своё я буду оберегать в чистоте и святости» (Из «Заповедей Гиппократа»).
— Ну-ну, что же тут нам расскажут?» — сама себе вслух сказала Надя и жадно впилась глазами в содержимое.
С последним словом девушка оторвалась от плаката и, как это ни странно, в её чувствах ничего не изменилось: жалость к подопытным кроликам, собачкам, кошечкам и другим животным целиком подавлялась желанием облегчить страдания людей и самих же животных, что, как она понимала, невозможно без экспериментов и опытов. «Вот, если бы все гиппократовские заповеди соблюдались… — подумала Надежда. — А собственно, чего ради я не доверяю этим людям? Ведь все мои знания о них — не больше, чем слухи!».
Подобная мысль приятно удивила её, что подтвердили поползшие вверх тоненькие бровки. Она ещё раз взглянула на плакат, оценивая теперь его внешнюю сторону. По его краям разместились всевозможные фотокартинки, в основном счастливого союза «ребёнка и собаки». Ещё были милые мордашки персидских котят и всяких чудных щенят, но такое оформление, как показалось Наде, не слишком-то соответствовало текстовому содержанию.
«Собака-верблюд» — вдруг всплыла в памяти девушки. Об этой собачке ей когда-то довелось прочитать в медицинском справочнике, изданном центром им. ак. А. Г. Илизарова. Та самая «собака-верблюд», на которой ставили в этой клинике животных эксперимент, изменяя равномерность кровоснабжения и нагрузки на позвоночник; та самая, у которой уже к концу первого месяца на стороне позвоночника, где сосуды были перевязаны и приток крови резко уменьшился, начала изменяться форма поперечных отростков позвонков, а затем и межпозвонковых дисков, дуги позвонка, оси позвоночника. В результате — деформация грудной клетки. У собаки появился «горб».
Конечно, Надя не видела этой собачки, превратившейся в ходе эксперимента в «собаку-верблюда», ни живьём, ни на фото, лишь читала о ней в справочнике и российских газетах, однако её богатое воображение живо нарисовало почему-то маленькую, уже горбатую собачку, но при этом какую-то жёлтенькую, буквально лучистую, с улыбающейся мордой и искрящимися преданными бусинками-глазками. Наде так захотелось прижать эту маленькую изуродованную собачку к себе, сказать ей: «Прости, дорогая, но благодаря тебе врачи смогут вернуть красоту многим людям! Вот если бы на земле, как пару тысяч лет назад, был Иисус... Он лечил больных одним прикосновением и даже словом».
Истошный визг невидимой за стенами вивария собаки заставил девушку вздрогнуть и развернуть ход мыслей в обратном направлении.
«Если к кошке подкрасться не с той стороны,
Поцарапаться можно об когти её.
Но наука ещё не сумела пока
Разузнать, где у кошки не та сторона.
Что опаснее: сзади хвататься за хвост
Или спереди дружно тянуть за усы», — вспомнила она стихотворение Григория Остера. Надя часто читала «Вредные советы» девчонкам и мальчишкам в летнем христианском лагере, а потому многие запомнила наизусть.
Визг, лай, вой, скулёж не прекращались, будто кто-то и вправду дружно тянул бедное животное за усы или мёртвой хваткой схватился за хвост! Надя направилась к выходу, но почти у самых дверей остановилась: в клинике восстановилась относительная тишина, собаки лаяли, как лает любая нормальная собака. Надя любила собачий лай, особенно, если этот лай означал дружественное приветствие или игру.
«Так ли умна госпожа Наука? Над тем ли работает: что чаще переходит — «лечит» в «калечит» или наоборот?» — мысли отвлекли и увлекли девушку. Не зная, чем себя занять, Надя снова подошла к плакатам.
На втором из них текстов не было, лишь фото пациентов со всевозможными вариантами аппаратов и, что самое приятное, в обществе улыбающихся хозяев. Надя вздохнула.
В жизни ей довелось видеть искривлённые, в результате произвольно сращенной сломанной кости, лапы кошки и беспомощно повисшую лапу собаки, в результате какого-то недуга… Да что там собаки и кошки. Сколько людей имеют те же проблемы! «А ведь именно аппараты и методы лечения Гавриила Абрамовича возвращают привычные и, наверное, мало ценимые нами, пока они есть, дарованные Богом радости жизни — движение, красоту, рабочие качества... — словом, полноту! — Мысленно рассуждала Надя, глядя на фотографии. — Как всё-таки велик Господь! Сколько ярких и неповторимых красок при жизни на земле Он нам дарит, даже если в этой жизни нет ничего выдающегося и примечательного! Надо же, — взлетели вверх тоненькие брови удивлённой девушки, — а ведь Гавриил Абрамович… еврей!».
Она тут же вспомнила фотографии с выдающимся учёным, которые довелось видеть в книгах, сборниках, газетах; и даже памятник предстал перед глазами, что стоял напротив главного здания Российского научного центра «Восстановительной травматологии и ортопедии» им. А.Г. Илизарова, и от которого брала своё начало цветочная аллея. В левой руке прославленного академика находились длинные, как показалось Наде первоначально, ветки какого-то дерева. О том, что это придуманный учёным аппарат, она поняла только тогда, когда вплотную подошла к скульптуре.
Надя вздохнула. Она часто размышляла, перечитывая тексты в Писании, где речь шла о еврейском народе; многого не понимала, например, почему Богом избраны именно евреи, почему именно она родилась язычницей, почему евреи спасутся все, а язычники лишь те, кто войдёт в «полное число»… Не находя ответов на свои «почему», она, как правило, делала заключение: «Кто ж познал ум Господень? Никто!».
«О, мой Бог! — благодарно улыбнулась Надя, — Спасибо, что я, не будучи еврейкой, имею надежу быть с Тобой сейчас и всегда! И мусульмане…». Она почему-то отчётливо представила себе Любу. На душе потеплело. Надежда на лучшее, её тёзка, оказалась так близко, что девушка невольно ей улыбнулась. «Есть надежа! Есть! Надежда есть… У каждого!» — мысленно повторяла она.

Наконец, не прошло и очередного часа, как появился молодой человек в белом халате. Надя направилась к нему, чтобы хоть что-то узнать о вверенном ей существе.
— Не знаю… Они ещё не выходили из операционной, — произнёс молодой человек. — Я сейчас посмотрю, как у них дела… — с этими словами он исчез за той же дверью, из которой только что появился.
Обеспокоенный долгим Надиным отсутствием, а также приближающимся обедом, в дверях клиники животных появился дядя Лёня.
— Что? Куда всех девала? — заглядывая в пустой кабинет, пошутил водитель.
— Ушли узнать, как там… — почему-то виновато улыбнулась она. Молодой человек в белом халате, настежь распахнув дверь, чуть было не столкнул дядю Лёню.
— Кхм, — начал он. — Не закончили. Придётся подождать ещё часик… Очень сложный перелом бедра… Кость не прощупать, приходится делать почти вслепую…
— Как Рэксик? — спросила Надя.
— О, Рэкс держится молодцом, правда... Вы его поили? — обратился он к Наде.
— Нет, — ответила сначала девушка, но потом добавила, — хотя, не знаю. Охранников просили, чтобы его не кормили и не поили, но предприятие большое, каждый что-нибудь несёт ему из дома вкусненькое. Может и… А что?
— Да вырвало его тут несколько раз… А ещё, он, видимо, простужен. В начальной форме, — тут же успокоил её молодой человек. — Сопли у него ручьём текут. Наркоз — такая штука, сразу всё наружу вытягивает. Параллельно, скорее всего, придётся подлечить и от этого. А так, всё хорошо. Рэкс молодец!
Всё из той же двери вышел ещё один молодой человек в белом халате и, извинившись перед Надей и дядей Лёней, увёл их собеседника.
Надя, а следом и дядя Лёня, вышли на улицу.
— Да-а-а, стало быть, без обеда остаёмся? — мрачновато, куда-то в сторону спросил шофёр.
Надя пожала плечами и залезла в автобус.

В первые послеоперационные дни Рэкс тяжело страдал, особенно ночами, так как делать ему обезболивающие уколы было некому. Но как только появлялась Надя или Лариса Савельевна, щенок заметно оживал. Лариса Савельевна, хоть и шприц в руках не держала, зато неплохо баловала Рэкса «собачьими конфетками» и непрестанно о нём заботилась. Но при всём том ни в какую не хотела больше ехать в клинику животных: «С меня хватит!» — обращая всё в шутку, отмахивалась Надина начальница.
«Странно, — думала Надя, — обычно первый шаг трудно делать, а потом уже легче. Я вот сначала, как бычок на верёвочке за Ларисой Савельевной ходила, и не будь она моей начальницей и вовсе бы, наверное, отказалась. Ну, не могу я всё это видеть, да ещё и участие принимать: по рентгенам, да операционным мотаться! А сейчас легче, сама чувствую. И ранки у Рэкса, возле спиц уже уверенно обрабатываю и, если будет нужно, то и на рентген с ним схожу, а что! Ничего такого…».
Как только у Рэкса прошли послеоперационные боли, на удивление всем он выскочил на территорию предприятия, немало забавляя, как все щенки. Кто с сочувствием встречал маленького сторожа, кто — с интересом, разглядывая диковинный на нём аппарат Илизарова, а кто и с улыбкой... — уж очень тот смешным и неуклюжим выглядел.

К назначенному сроку Надя привезла Рэкса в клинику для осмотра.
— Как наш пациент? — вместо приветствия с улыбкой обратился к девушке молодой человек в белом халате.
— Носится как угорелый! — улыбнулась Надя в ответ.
Щенок-непоседа тут же завертелся во все стороны, вырываясь из Надиных рук.
— Рэкс! Ну, перестань! Ты и без того тяжёлый… Крутишься как юла!
Врач привычно взглянул на больного.
— Идёмте, донесёте свою «юлу» до кабинета. Там его осмотрят, сделают повторный рентген… Вероятнее всего, часть спиц уже можно будет убрать.
С этими словами молодой человек в белом халате направился всё к тем же дверям, на которых висела табличка «Посторонним вход строго воспрещён!». Надя, почувствовав некоторое волнение, шагнула в мрачный уже знакомый коридор. Рэкс тревожно заскулил и завертелся ещё сильнее. Двери лифта долго не раскрывались.
Из ближайшего коридора появилась маленькая, в кудряшках, с симпатичной бородкой, нежного бело-розового окраса, очень живая и подвижная собачка. Её тельце, начиная от холки и до бедра, было «одето» в аппарат Илизарова. Надя, почувствовав, как к горлу медленно подкатывается слёзный ком, сделала глубокий вдох и на несколько секунд задержала дыхание. «Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне…» — пронеслись слова из Писания.
Рэкс замер, во все глаза уставившись на привлекший его внимание объект. Вслед за симпатичной собачкой из коридора вынырнула молодая девушка в белом халате. Она улыбалась и что-то ласково говорила своей подопечной, а та, повизгивая от радости, неистово прыгала вокруг неё. Мельком взглянув на ожидающих лифт людей, собачка весело поскакала за девушкой.
Надя была поражена. В глазах этой закованной в железо собачонки жило столько любви и радости! А ведь эти самые люди причинили ей столько боли…
— О, Господи! — ноткой смирения вырвалось у Надежды.
Она смущённо взглянула на молодого человека в белом халате, вдруг услышал? Но он уже вошёл в лифт, появление которого Надя даже не заметила. Она торопливо шагнула следом.
Вскоре все трое: молодой человек в белом халате, Надя и Рэкс — оказались перед огромными гаражного вида дверьми. Это был кабинет рентгенографии: мрачный, с занавешенными широкими окнами, очень просторный, пустой, где посредине стоял сам аппарат. «И подумать ни о чём нельзя», — вспомнила свои недавние рассуждения Надя.
Справа от «гаражной» двери внутри кабинета была ещё одна дверца, из которой выглянула маленькая очень худая женщина в белом халате и в смешном, скорее поварском, нежели медицинском белом колпаке. Надя несмело прошла вперёд на жест врача. За дверкой оказалась крохотная комнатка, где едва помещались стол и пара стульев. Женщина-врач что-то записала на клочке жёлтой бумаги и, не глядя отдав его молодому человеку в белом халате, обратилась к Наде.
— Сейчас сделаем рентген, а потом проведём осмотр. Поставьте собаку на пол.
Надя опустила Рэкса на съеденную хлором плитку.
— Встаньте прямо, руки вперёд, — скомандовала врач и откуда-то из-за Надиной спины достала грубо пошитое клеёнчатое нечто: две несгибаемых трубы для рук и одна с разрезом сзади — для тела. Надя встала, как её просили, и не успела она опомниться, как на плечи упал ни дать ни взять бронежилет. От неожиданности она присела и слегка покачнулась.
— Тяжеловат, но потерпите. Это чтобы вас рентгеновские лучи не задели…
Врач наклонилась за Рэксом.
— Идите за мной.
Подойдя к рентгеновскому аппарату, Рэкса ловко уложили на стол. Молодой человек в белом халате, что всё время молча наблюдал за происходящим, принялся активно помогать.
— Встаньте сюда, — указала девушке врач на противоположную сторону аппарата. — Ваша задача, чтобы собака не шевелилась во время съёмки.
Сотрудники вивария вытянули Рэкса на огромном столе, который мог вместить, пожалуй, не только собаку, но и слона. Четыре лапы с визгом вырывающегося Рэкса затянули верёвками.
— Не стойте, успокаивайте собаку! — продолжала командовать врач.
Надя обхватила руками щенячью головку и ласково потрепала. Рэкс убавил звуки, но продолжал вырываться. Наконец, его обездвижили, и женщина-врач привычным движением навела на собаку «пушку» — ту часть аппарата, что грудой железа, пластика и мрачных проводов висела чуть в стороне над столом. Сверху между «пушкой» и Надей на Рэкса надели какую-то не то картонную, не то пластиковую дощечку, с выемкой под тело.
— Старайтесь, чтобы руки не попали сюда, — кивнула врач на «пушку».
«Белые халаты» удалились в каморку, плотно закрыв за собой двери. Надя проводила их взглядом. Как только дверь закрылась, в кабинете стало ещё мрачнее, так как основным источником света было окно в каморке. Теперь свет проникал лишь из щелей занавешенных окон и ещё… Надя подняла глаза на источник света. Это оказалось напоминающее кассовое окошечко в стене, незамеченное ею раньше. В нём показалась голова врача.
Надя ласково потрепала Рэкса. Тот распластанный лежал на столе, представляя собой воистину жалкое зрелище. Она вновь представила воображаемые последствия всевозможных экспериментов на подопытных животных и почувствовала, как защипало в носу.
Рэкс беспомощно дёрнулся и девушка, швыркнув носом, поспешила его приласкать. Однако руки совершенно не двигались из-за сковывающего движения «бронежилета». Надя перевела взгляд на руки, на себя… В полутьме предметы теряли чёткость: цвет, границы, детали. Сейчас Надя выглядела довольно забавной, этакой бочкой с двумя изогнутыми палками по бокам. Неожиданно вспомнилась Лариса Савельевна: элегантная, с большой немного старомодной на голове шишкой из волос... Надя тут же представила её в этом одеянии и, не сдержавшись, прыснула от смеха. Рэкс резко повернул голову, блеснув в полумраке глазами, будто искорками.
— Лежи, лежи, Рэксик, — улыбнулась ему Надя, а про себя добавила «Спасибо, Господи! Ценю Твоё чувство юмора… А, главное, Ты как всегда вовремя».

Через полчаса, наконец, был сделан четвёртый снимок, так как предыдущие оказались неудачными. Оставив Рэкса врачам, Надя вышла на улицу. Но на сей раз и здесь девушке не дали расслабиться. Сотрудники вивария, одетые в серо-голубые халаты, одну за другой стали выводить на прогулку собак, у которых на разных частях тела «красовались» разнообразной формы и сложности аппараты Илизарова. «О, Господи! — уже спокойно, но немного устало, проговорила Надя. — Эти собачки доверчиво идут в наши руки, несмотря на то, что мы причиняем им боль. Но боль проходит, а их любовь к нам остаётся. Ты говоришь, что любовь «всего надеется». Господи, а на что надеется собака, когда чувствует, что именно сейчас её любимый хозяин идёт не просто с ней пообщаться, поиграть, угостить чем-то вкусненьким или взять с собой в парк погулять, а с чем-то… страшным: чтобы переломать ей кости, а потом собрать?! Ведь на ком-то нужно «обыгрывать» ситуации. Не на себе ведь! Надеется ли собака? Умеет ли? Дано ли ей?»
— На-адя-я!
Девушка обернулась. В её сторону шла Люба, рядом вышагивал Ветер.
— Привет! Ты никак с Рэксом здесь? На приём пришли? А нам сегодня наконец-то аппарат сняли!
Она живо наклонилась к Ветру и приподняла лапу, свободную от «железа», как в шутку называла аппарат Илизарова Надя.
— Поздравляю…
— А я тебя ещё из окна кабинета увидела. Смотрю, туда сюда кто-то ходит, а знакомый до чего! Даже издалека тебя узнала! А ты чего такая хмурая? — заглянула ей в глаза Люба.
— Ой, да нет! — очнулась Надежда. — Просто задумалась… Вот скажите, собаки надеются?
Люба удивлённо на неё посмотрела и, немного помолчав, ответила:
— Пёс должен уверовать в тебя как в своего вожака!
— Уверовать? — тоже удивилась Надя, ведь вопрос-то был о надежде. — А что такое вера? — согласилась она продолжить тему.
— Вера есть не только у христиан, — тут же отозвалась Люба, подмигнув ей. — Она есть и у людей чуждых церкви. Вот, например, Фёдор, мой брат — моряк. Ты думаешь, он не верит в то, что их сооружение удержится на плаву и противостоит бурям? Для них вера надёжнее всякого якоря, Наденька. Нет, не утверждаю, конечно, что такая вера всегда надёжная… просто я говорю, что вера есть у всех: людей и животных…
Люба немного грустно улыбнулась.
— Ты меня заставила вспомнить послеоперационный период Ветра. Представь, два часа операция длилась. Помню, пришла за ним, заглянула в операционную, а он пластом лежит. Если б врачи не сказали, что жив, я бы подумала, что не выдержал… умер.
Люба разволновалась. Надя почему-то тут же вспомнила собачку, которую увидела когда-то в тёмной операционной на втором этаже клиники, сердце защемило.
— А после, понятно, болью был измучен: уколы, микстуры, обработки швов... мало приятного, — продолжила Люба. — И так неделя за неделей. Устали все. Но, слава Богу, выдержали. Жив, здоров теперь, носится по стадиону, осенью уже на бега хочу с ним съездить. Всё-таки грей. Не могут борзые без этого! Единственное... справка ветеринара напоминает о том малоприятном событии.
Люба смешно поморщилась.
— Для профилактики да укрепления уколы время от времени делаем. Каждый раз, когда подхожу к Ветру с уколом, он улыбается во всю пасть, доверчиво смотрит на меня, со вздохом — на укол… Он верит мне, Надя, верит! Что не могу, не стану я делать ему больно просто так…
Надя задумчиво кивнула, вспоминая глаза Рэкса, когда после операции приходилось и ей делать ему уколы. Он тоже ей верил!
— Значит, у собак есть вера… — произнесла Надя. — А надежда? Вера, надежда, любовь! У собак есть вера, и уж точно есть любовь… Значит, где-то должна быть и надежда. Ведь любовь невозможна без предшествующих ей веры и надежды…
Сквер был пуст, и Люба отпустила Ветра с поводка.
— Я точно знаю, что есть разные надежды. Например, есть человеческая надежда: ребёнок может надеяться, что родители скоро заберут его из детского сада, а есть надежда чисто собачья: сидит около стола и гипнотизирует взглядом, надеется, что хозяева поведутся и кинут косточку! А истории, ставшие чуть ли не легендами?! Когда собаки, оставленные своими хозяевами вэ-э, к примеру, аэропорту, каждый день ожидали их возвращения. Это и есть надежда! Я бы сказала высшая надежда, на которую способны собаки…
— Вот бы христианам научиться так ожидать возвращения Иисуса!
Надя встрепенулась и радостно разулыбалась, будто только что нашла потерянное и долго искомое.
— Да, да, Люба! Надежда есть! Конечно! Почему я сама не вспомнила эти примеры? — она удивилась и от некоторой досады даже всплеснула руками. — Ведь надежда — это ожидание чего-то неизвестного, причём с уверенностью, что оно непременно сбудется. Ведь и в Библии написано, если видим, то чего надеяться-то? Мне кажется, Люба, что в надежде есть вера в смысл жизни, несмотря на то, что мы, порой, многого не понимаем, почему происходит так, а не иначе, и вообще, для чего происходит. Ведь и мы, и мы тоже, как наши зверушки, многого не понимаем в жизни! Ну согласитесь.
Люба кивнула.
— Мне кажется, что надежда даётся сверху, её невозможно рассчитать и вывести в какую-то формулу. Надежда живёт тем, что будет. Вот Вы сказали, что вера есть у всех… А знаете, чем живут христиане? Надеждой! Надеждой на то, что будут однажды в Божьем Царстве. В Библии написано, что надеющийся человек — это всегда человек верующий. Ведь он верит, что Бог сохранит его в каких бы то ни было обстоятельствах, что Божьи пути неисповедимы, верит, что всё, что с ним случается — ему же на пользу…
— Оказывается, оставленные в аэропорту собаки были верующими, — пошутила Люба.
Надя от души рассмеялась.
— Получается! А ещё получается, что такая надежда никогда не кончается. Пока не осуществится то, чего она ждёт, надежда будет жить!
— Тогда надежда не совсем сверху, — возразила Люба.
— Почему? — изумилась Надя.
— По твоим словам надежда опирается на знание. Ты, вероятно, знаешь из того, что читала в Библии о чудесах, которые творил Христос; знаешь о том, что Бог простил всех, кто обратился к Иисусу, а значит, дал надежду на спасение, на жизнь вечную. Знаешь и то, что именно Он воскрес и тем самым дал людям залог осуществления всех их надежд.
— Ой, Любочка!
Ошеломлённая, Надя уставилась на собеседницу. Это сказал ни кто-то, а Люба, которая ещё несколько встреч назад признавалась в том, что ни разу не читала Библию! Во взгляде девушки одновременно с недоумением появилась надежда — неужели Господь постучался и…
Она ждала. Ждала, чем ответит на её пытливый взгляд Люба. И Люба ответила… молчаливой улыбкой.
На сердце опустилась тихая радость, Надя поняла, бόльшая уже была на небесах.

Молчание затянулось. Обе смотрели на грациозного впереди идущего Ветра.
— Вспомнила вдруг строчки, предваряющие рассказ о русской псовой борзой моей знакомой, она писатель... — пояснила Люба. — Я очень люблю эти строчки и помню их наизусть:
Я так тебя люблю, что боюсь остаться один даже ненадолго.
Когда я вижу, что ты собираешься уйти, на меня находит страх, будто сама земля уходит из-под лап... Каждый раз с тобой уходит смысл моей жизни! Прости! Прости, что я мучаю тебя и себя своей любовью, но я не могу любить иначе!
— Какая привязанность к человеку! Какая любовь! — восхищённо выдохнула Надя. — Вот бы и нам так искать Бога, бояться остаться без Него даже на долю секундочки…
Надя украдкой взглянула на Любу. Они молча продолжили прогулку по скверику недалеко от входа в клинику животных. Ветер с интересом знакомился с территорией, по привычке, выработанной за время, пока на нём был аппарат Илизарова, держа навесу лапу.
— Знаешь, — снова нарушила тишину Люба, — когда борзые пришли в мою жизнь, они принесли мне как некий подарок удивительный мир полей и озёр, неповторимую красоту природы! С тех пор я всегда слышу раскатистое «У-лю-лю!», и вижу, как летят мои птицы-борзые! Они пришли в мою жизнь, отныне и, я знаю, до самой смерти изменив её… Знаешь, Надёна, мне так приятно слышать вслед: «Спасибо Вам, что у Вас такая собака»… — улыбнулась женщина, поглядывая на статного, высокого, с точёным профилем Ветра. — Разве я могла подумать, что однажды, они приведут меня к Тому, Кто подарит мне не только мир полей и озёр, но и краски целого мира человеческой души! И не только красоту природы, но красоту самой жизни! И, если борзые меняют жизнь человека до самой смерти, то Бог меняет человека навечно! Теперь я тоже слышу, Наденька: «Возлюбил тебя до смерти и смерти крестной!». И видеть вижу в той же природе, в тех же собаках, в тебе… — блестели Любины глаза, — вижу красоту полёта, всего созданного Творцом.
Со стороны клиники послышался громкий голос. Они обернулись. К ним направлялся молодой человек в белом халате. Увидев, что его заметили, он остановился и махнул рукой.
— Наверное, Рэксика забирать, — предположила девушка.
Она опустила глаза, глядя себе под ноги.
— Я так люблю собак, Надёна! — вдруг сказала напоследок Люба. — Через них Бог столько мне рассказывает! В такие глубины и на такие высоты меня помещает, что… Ладно, ступай, тебя ждут. Мы тоже, пойдём, — улыбнулась она на прощание, — мы сегодня домой едем, надо билеты успеть купить и собраться… Беги, созвонимся потом.
Она взяла на поводок рядом стоящую борзую и, проводив Надежду взглядом, направилась к остановке.

Ноябрь 2003 г. - июнь 2007 г.

НадеждаПроза

Надежда
Проза