Записки охотницы - Вера Новая

Благословите Господа, звери и весь скот, пойте и превозносите Его во веки.
Дан.3:81

1. Первые «кнутик» и поле
2. Косулевидный заяц и заеобразная косуля
3. «Борзой» язык
4. Светила
5. Жертва охоты
6. Любезна

ПЕРВЫЕ «КНУТИК» И ПОЛЕ

Ранним утром на уже заснеженном поле, окружённом колками , когда воздух буквально звенел от крепкого морозца, я, позабыв обо всём, стояла и думала: «А не охотники ли были первыми поэтами и художниками? Ведь это они, как никто другой, ценят пленительную красоту природы. Ах, вот они, поля бескрайние! Ах, вот они, ветры-борзые!».
До недавнего времени я не мечтала о какой бы то ни было охоте, и не имела о ней ни малейшего представления. Но… Бог сделал мне маленький подарок, этакий сюрприз в облике уиппета — небольшой, изящной, но на редкость сильной и выносливой собаки. Причём, не просто собаки, а борзой! Не трудно догадаться, что моя жизнь значительно изменилась.
Сюрприз звали Флоренс, по-домашнему Хлорка. Это была отличным представителем своей породы собачонка нежно-кремового окраса, с голубой маской на морде, очень выразительными, подведёнными чёрными глазами, над которыми потешно плясали голубыми жирными точками бровки. Но что самое примечательное в её отточенных линий головке, так это уши. Тонкие, на свет почти прозрачные, прижатые к голове ушки, у которых раковина была вывернута наружу и видна целиком, напоминали форму розы, отчего уиппеты и получили «прозвище» розоухих. Но! Эти же самые розоушки украшали уиппета (что, кстати, переводится с английского whippet — кнутик) не только таким образом. При сосредоточенном взгляде борзой уши от места залома оттопыривались в бок, чем напоминали ручки велосипеда. Так и хотелось взяться за них и поводить длинную узкую морду Хлорки из стороны в сторону на потеху домашним, в чём я, признаюсь, часто не могла себе отказать. В целом весь её вид напоминал статуэтку, настолько она была красивых, точных форм и линий!
Если говорить о достоинствах «кнутика», то это значит говорить о высочайших скоростях при малых размерах (последнее непременно оценит всякий, собираясь в дорогу). Кстати (как говаривал И.С. Тургенев «нашему брату, писателю, всё кстати») у англичан есть такая поговорка «Уиппет — скаковая лошадь бедняка». И это ещё один плюс, ибо говорит о том, что «кнутиком» может обзавестись кто угодно, настолько он прост и удобен в содержании.
Итак, я дошла до характера и умственных способностей ненаглядной Хлорки. Уж на чём строил свои заключения, уважаемый мной Иван Сергеевич, говоря «борзые все чрезвычайно глупы» , ума не приложу, да только дерзну возразить маститому писателю и страстному охотнику. В борзых (а я говорю сейчас обо всей группе борзых, в которую входит не один десяток пород, включая русскую псовую борзую, с которой и охотились на Руси) нет никакого раболепия, ничего от подобострастного исполнения в духе «чего изволите». Этим они отличаются от служебных собак, готовых сию секунду исполнить любую команду хозяина. Но оттого, что борзые менее всего поддаются дрессуре, они отнюдь не «глупее» других собак. Просто они иные!
Позволю себе сделать предположение, что всё человечество при встрече с борзой, как говорится, нос к носу в результате делится исключительно на две половины: борзонетерпимых и борзо-обожателей. Люди, презирающие рабство, стремящиеся к свободе, к индивидуализму, оригинальности… — непременно находят всё это в борзой. Сластолюбивые же, привыкшие, чтобы всё меньшее, чем они сами, беспрекословно подчинялось им, или же просто не уделившие борзой должного внимания люди, никогда не смогут оценить её достоинств. Наказывая же борзую за её кажущуюся «непроходимую тупость» можно получить лишь забитую, «сиротливую», как говорили старики, собаку.
Увы и ах, но моя бедная Хлорка была надломлена и я воочию увидела смысл слова «сиротливая». После десяти лет общения с немецкими овчарками (по праву называемыми идеалом в служебном собаководстве), мне было трудно не только перестроить своё общение и отношение к этой собаке, но элементарно понять, в чём соль, разъедающая совершенные отношения с борзой. В том, что такие отношения возможны, я не сомневалась ни секунды, ведь нет такого творения на земле, которое бы изначально несло огорчение и неудобства человеку, ибо с первой главы Писания говорится о том, что всё живое было создано «весьма хорошо» и отдано нам во владение. Конечно, как знаток собак, я знала, что встречаются и глупые собачонки (пришедший в мир грех, увы, коснулся всего), но я отказывалась верить, что Хлорка «глупа» на столько и во всём сразу!
Итак, я изучала борзых и по мере этого делала шокирующие для себя выводы: закостенелых дрессировщиков трудно, порой, сдвинуть с мёртвой точки, я уже не говорю о том, чтобы развернуть их на 180 градусов. Но именно этого ждала от меня моя Хлорка, а через неё и Сам Господь Бог. Было бы очень долго и грустно рассказывать о нашем с Хлоркой житие бытие, однако скажу, что Бог никогда не ошибается и даёт нам самое лучшее, что имеет.
Итак, несмотря на то, что половину жизни моего первого «кнутика» я воспитывала подобно овчарке, Хлорка всё же не утратила своих очаровательных кажущихся контрастов: флегматичность в доме и буйную энергию в поле, независимость и привязанность, своеволие и ласковое отношение ко мне, любовь к свободе и добровольное возвращение…
Чтобы понять, что такое спокойная собака, нужно иметь спокойную собаку; чтобы понять, что значит энергичная, надо иметь энергичную собаку; чтобы понять, что есть независимость и привязанность, надо иметь соответствующих собак, то же относится к своевольным и ласковым животным. Представляете, сколько бы мне нужно было иметь собак, чтобы понять и оценить все вышеупомянутые качества?! И только Хлорка (а после неё и другие борзые, о которых я расскажу позже) дала мне возможность иметь эти качества в её единственном лице.
К превеликому сожалению, в наше время владельцы борзых чаще всего отнюдь не охотники, а потому собаки их ни разу не бывали в поле и не имели счастья увидеть и потравить дикого зверя. Эти животные чистокровны, но — увы! — не чистопородны, ибо их главное породное качество — ловить зайца, лисицу и волка — от лежания на диване утрачивается. Понятно, что истинный охотник ни в грош не ставит собаку не чистопородную, как бы хороша она ни была, а развить и укрепить породные качества так, чтоб они передавались из поколения в поколение, можно только одним путём — выездами в поле каждую осень из года в год. Вот тогда-то настало время и мне воскликнуть подобно тургеневским героям: «Любезный друг мой, возьми меня на охоту: я любопытствую узнать — в чём состоит эта забава» .
Как известно, слово «борзой» означает проворный, быстрый или резвый. А где, как не в поле можно убедиться в этом?! Да и что такое поле для борзой? Это не просто свобода движений, это то, ради чего она создана!

Ах, поля! Ах, степи! Разве могу я описать вашу красоту в полной мере? Или хотя бы сделать это лучше русских классиков? Вы так величественны в необъятности бархатных горизонтов; так прекрасны в своих красках: от бледно-зелёных увядающих травинок, до жгуче-золотой на солнце листвы деревьев, будто волос собранных в пучок-колок; от чёрной распаханной, а потому кажущейся махровой земли, усыпанной точно семечками — лоснящимися воронами, до нежных оттенков небес, по которым белыми лепестками ромашек разбросаны облака. А ведь как душа-то радуется, как поёт, когда по скошенному, чистому от кустарников и высокого бурьяна, полю видит полёт борзых! О, как скоро здесь я соглашаюсь с автором всем известного рассказа «Лес и степь»; даже, «положим, вы не родились охотником: вы всё-таки любите природу; вы, следовательно, не можете не завидовать нашему брату...»
Итак, что до меня, то, признаюсь честно, моя первая встреча с полем состоялась при полном «параде»: кроссовки, белые носки… Но, если на городском стадионе это был бы неплохой «прикид», то в поле я вызывала сожаление у старых опытных борзятников, одетых в обыкновенные резиновые сапоги. А уж как мне было плохо, когда едва перевалив за полдень, порядком отстав от остальных, я плелась, ничего не видя перед собой, кроме единого бескрайнего поля, а каждая клеточка моего тела отзывалась невообразимой до селе болью. Человеку со слабой физической подготовкой (а бóльшая часть моей жизни глядит в монитор!) такие полевые прогулки покажутся не меньше, чем пыткой! Вот уж точно в народе говорят, не дорог конь, дорог заяц. В тот момент я готова была пасть посреди измучившего меня поля не в силах даже возмечтать о носилках, на которых донесли б меня до машины бывалые охотники. Глядя вперёд, я думала: «Господи, какое широкое, разве мыслимо перейти его?» Но, глаза боятся, а ноги идут, хоть и сами собой.
И вот... поле уже позади! Смотришь, и не верится: «Неужели прошла?!» — и невольно о жизни задумываешься, ведь жизнь-то прожить — не поле перейти!
Да, охоту с борзой в полной мере можно назвать испытаниями не только для собак, но и для их владельцев. Ведь какие расстояния пройдены?! Сколько полей?! «Одна из главных выгод охоты, любезные мои читатели, состоит в том, что она заставляет вас беспрестанно переезжать с места на место, что для человека незанятого весьма приятно ». Осознать и оценить в полной мере слова классика я смогла лишь тогда, когда самой довелось не только объехать, но буквально обойти зауральские поля. А позднее, окрепнув физически, и уже прислушиваясь не к собственно изнывающему телу, а к самой природе, — получить массу приятных и незабываемых впечатлений.

08.01.2007 г.

КОСУЛЕВИДНЫЙ ЗАЯЦ И ЗАЕОБРАЗНАЯ КОСУЛЯ

Ни свет, ни заря заорал будильник. Не открывая глаз, я свесила ноги с тёплой, не желавшей меня отпускать печи. Хлорка уже тут как тут потёрлась о мои болтавшимися плетьми ноги, успевая при этом зевать и смешно потягиваться, припадая на передние лапы и выпячивая на несгибаемых задних лапах хорошо обмускуленный круп .
Уже через 20 минут я растрясала остатки сна в жигулёнке цвета переспелой вишни, мчась по направлению к Белозерскому тракту.

— Ну, — потирая ручки, громогласно обратился ко мне Иван Иванович, — как твоё ничего?
— Ничего оно и есть ничего, — улыбнулась я, прислушиваясь к ноющему после канунной вылазки в поля телу.
— Маладца! — сделал вывод Иван Иванович и дружески потрепал меня за плечо.
Обернувшись назад, он активно замахал руками, указывая подтянувшемуся народу, участки вокруг колка, где должен стоять каждый из нас, в то время как работают загонщики, так сказать, расставил всех по номерам.
Как я узнала позже, выражение «стоять на номере» вышло из охотничьих испытаний, на которых эксперт присваивает участникам номера и в дальнейшем расставляет каждого в соответствии со своим номером. На охоте, как правило, роль эксперта берёт на себя наиболее опытный охотник. Насколько был опытен Иван Иванович, я сказать не могу, так как моё знакомство с охотниками было параллельно знакомству с полем ; но то, что этот бравый с виду мужичок, выделявшийся чёрной каракулевой папахой на седой коротко стриженой голове и серой из драпа «распашонкой» со светлой каракулевой оборкой по левой полочке , далеко не новичок — заметить было не трудно. Опоясанный чуть ли не у самых подмышек кручёной белой верёвкой, он браво вышагивал по скошенной траве, размахивая при этом руками, точно мельница и, оглашая зауральские поля отрывистыми странными словечками, относительно действий каждого.
Старые охотники называли его Иванычем, я же с первой с ним встречи окрестила его мужичком-лесовичком, поскольку в моём представлении лесовики выглядели в точь как наш Иван Иванович. Для полного сказочного образа лесовика ему не доставало лишь пары незначительных деталей: берёзовой клюки и еловой шишки.

Итак, путаясь друг у друга под ногами и лапами, мы, наконец, разбрелись по номерам. Я оказалась на носу острого, точно лодка колка, по правый борт которого никого не оказалось: колок большой и охотников, чтобы весь его оцепить кольцом, не хватило.
Вскоре послышались голоса загонщиков и треск сухого кустарника. Я стояла, переминаясь с ноги на ногу, время от времени наклоняясь, чтобы потерепушить продрогшую и сильно дрожащую Хлорку.
Вдруг справа от меня, как раз там, где разрывалось кольцо, вылетел здоровый зверь и, мелькая белой, сердечком вырисованной, простите, попой, большими скачками помчался вдоль поля.
— Косуля! Маленькая… косуля! — завизжала я от восторга.
Ведь второй день на поле: столько сил положила, а дикого зверя до сих пор не видела. Вот уж точно говорят: цена зайцу две деньги, а бежать — сто рублей.
На мои вопли прибежал сосед слева.
— Где? — закрутил он головой.
— Да вон же! — указала я рукой в сторону быстро растворявшегося на полотне позолоченного в солнечных лучах поля белого сердечка.
Мужик в шляпе, как я его прозвала, поскольку по именам всех сразу запомнить не удалось, прищурился, вглядываясь в зверя и, переведя на меня взгляд, странно улыбнулся. Я почему-то покраснела и… до моего сознания медленно докатилось: косулей я обозвала не кого иного, как матёрого русака. «Ну и что такого? — мысленно оправдывала я себя. — Я же не знала, что зайцы бывают такими большими и белопопыми, как косули! Я ж до этого только на картинках их и видела…».
Собравшись кучкой, обсуждая к какому колку двинемся дальше, мужик в шляпе на моё счастье деликатно промолчал о моём конфузе. Впрочем, с домашними наверняка повеселится на славу. Но то уже будет без меня. Тешьтесь, господа хорошие!

Мужичок-лесовичок, подкрепляя свою речь ядрёными словами, расставил нас по номерам у очередного колка. На сей раз «оголённым» боком осталась левая сторона лесопосадки, поскольку борзых здесь ставить было бессмысленно: рядом целая цепь колков, не разбежишься. Рисковать же собакой — разгонится, затормозить не успеет — не хочет ни один охотник. В глубине оцепленного колка послышались трещётки , шум, гам-тарарам…
На мою великую радость в разорванное кольцо далеко на краю лесочка вылетела стая красавцев всё с теми же белыми сердечками.
— Зайцы! Зайцы! — переводя от захлестнувшего меня восторга дух, завопила я.
Бедная Хлорка, намёрзшаяся за утро, встала на задние лапки и упёрлась в меня, питая надежду, что её любимая хозяйка сжалится и распахнёт тёплую куртяйку, возьмёт страдалицу на ручки, прижмёт к груди, согреет своим теплом... Я же, на мгновение забыв о собаке, во все глаза глядела на животных, медленно понимая, что на сей раз это как раз-таки косули, а не зайцы. Просто вдалеке они кажутся не такими большими и впечатляющими. «Господи, — посетовала я сама на себя, немного успокоившись, — это ж надо быть такой скорой на слово? А ведь оно, слово-то, не воробей, вылетит — не поймаешь! Хорошо хоть рядом никого нет!». Но в ту же минуту я почувствовала на себе чей-то взгляд. Медленно обернувшись, мои глаза встретились с глазами мужика в шляпе. Выражение его лица было таким, будто ещё чуть-чуть и он занесёт руку с тем, чтобы покрутить у виска. Но… мужик в шляпе лишь улыбнулся так, будто перед ним стояла не взрослая умная женщина, а маленькая девочка-глупышка.
— Конечно, — сказал он, — зайцы только стаями и прыгают.
«Бывает же такое?!» — с досады мысленно обругала я себя.
А ведь теоретически всё знаю и про зайцев, и про косуль… Не верите? А вот послушайте! Начнём с зайчишек. С русака.
Русак длиною 65 см (хотя, признаюсь, мой косулеобразный заяц показался мне гораздо больше!). Ухо у косого с чёрным кончиком длиннее головы, цвет переменчивый: то более серый или голубоватый, то более бурый или рыжеватый, но снизу, как правило, белый. Хвост длиною почти с голову, сверху чёрный, снизу белый.
Зрение у русаков слабое, зато хорошее обоняние, а вот слух просто превосходный. Любит русак равнины, днём лежит в неглубокой ямке, служащей логовищем. Утром и вечером выходит за пищей. Питается различными растительными веществами: травою, хлебными растениями, овощами, древесною корою; особенно любит петрушку, капусту, репу… Сразу вспоминаются картинки из детских книжек, на которых заяц всегда изображён если уж не с капустой, то с морковкой обязательно!
Далее расскажу про кролика. По образу жизни кролик сходен, в общем-то, с русаком. Длиною около 40 см, ухо короче головы, конец его буро-серый. Окрас диких кроликов жёлто-серый с примесью чёрного, снизу беловатый. Живут крольчишки в норах, общительный народ!
Теперь о зайцах. Зайцы бывают разные. Вот, к примеру, заяц-тумак. Это гибрид зайца беляка с русаком. Летом тумак по цвету шерсти похож на беляка, зимой же он бел, только спинка со светло-серой шерстю. Всё строение головы, ушей и ног напоминает складом русака. Тумак держится близ леса в полях и ложится, как правило, в отъёмных кочкарных болотцах и окладинах. Охотники считают, что затравить тумака борзыми труднее, чем русака. Почему? Ответ пока не готова дать, поскольку новичок и всех «почему?» и «как?» не уяснила.
Заяц-толай, его ещё песчаником называют, держится в зарослях гребенщика, в тугаях, в барханных песках и возле гор. Численность толая местами очень значительна, а хозяйственное значение, говорят, малое.
Есть маньчжурский заяц. Встречается он только на Дальнем Востоке. Есть зайцы со смешным названием лепориды или зайцекролики — это плодовитая смесь кроликов с зайцами. Их разводят для мяса во Франции. Не менее смешное название носят высаженные в 1419 г. на остров Порто Санто, около Мадейры, видоизмененные кролики — Геккель L.Huxleyi.H.книпович. Благодаря отсутствию хищников они весьма там размножились и изменились до такой степени, что представляют целый ряд отличий по величине, цвету, форме тела, образу жизни… и не скрещиваются с обычными кроликами.
Но, что нам Франция с Порто Санто! Мы-то в Зауралье живём, а потому расскажу-ка я вам о зайце-беляке, который чаще всего у нас встречается.
Длина тела беляка 45—75 см, весом 2, 5—5, 5 кг. Уши короче, чем у русака. Беляк каждый сезон меняет окраски меха. Это типичный северянин, всем своим складом приспособленный к существованию в суровом климате. У него широкие, зимой густо опушенные лапы, позволяющие легко прыгать даже по глубокому снегу, очень тёплый мех, особенно на брюхе, и он неприхотлив в пище. В холодное время года лопоухий от кончиков ушей до кончика хвоста снежно-белый, правда, сами кончики ушей и ещё нос чёрные, да глаза карие. А весной беляк линяет и к маю уже меняет пышную белую шубу на буровато-охристую, редко шёрстную, летнюю. Кончики же ушей и летом остаются чёрными.
Любит беляк равнинные и слабо всхолмленные места с зарослями кустарников и лесов. Типичные его места обитания — разрежённый смешанный лес с хорошо развитым подлеском, зарастающие осинниками и березняками свежие вырубки и гари, опушки, поляны, речные долины и берега озёр с ивняками. То самое, чем богат Зауральский край.
Летом главный корм лопоухого — всевозможные травы, зимой же его рацион сильно скудеет и сводится к весьма непритязательной пище: в основном к веткам да коре. Корм этот малокалориен, и беляку приходится съедать его ежесуточно 600—800 граммов, что составляет почти треть его живого веса. Весной, как только сходит снег, беляк с такой жадностью набрасывается на нежные всходы трав и цветков, что теряет присущую ему осторожность и, как говорят охотники, подолгу жирует. В этот период даже на подошедшего человека мало обращает внимания. Да что там на человека, на выстрелы! Вроде опьяняет косого удивительно вкусная трава после скудного зимнего питания.
Кормится беляк, как и другие зайцы, обычно по ночам, отлёживаясь днём. Направляясь с жировки к месту отдыха, он неимоверно старательно запутывает следы. А притаится на лёжке где-нибудь под деревом или кустиком непременно так, что вздумай недруг его выследить, подходить будет обязательно по ветру и открытому месту. И конечно, зайчишка его обнаружит загодя, потому что и видит он неплохо, и чутьё у него хорошее, и слух прямо-таки замечательный. Сон же чуток. Лишь неусыпная бдительность и резвые ноги спасают лопоухих.
У всех зайцев множество врагов. Даже колонóк, соболь и вóрон норовят на него напасть! Но всё же самые опасные недруги — волк, лисица, росомаха ястребы, орлы и крупные совы. Наверно, оттого-то заяц и не имеет постоянного логова, отдыхает на лёжке, где считает удобным и безопасным именно сейчас. Зимой роет ямку где-нибудь в удобном для наблюдения снежном наносе, не то просто ложится в тень под ёлку, а летом стремится найти такое место, где было бы не только безопасно, но и обдувал бы приятный ветерок.
Зайцы не столько трусливы, сколько осторожны. Их бегство от всякой подозрительности — просто трезвая реакция на опасность и стремление выжить в мире, полном желающих полакомиться зайчатиной.
Как только на весенних солнцепёках начнут появляться проталины, у зайцев наступает брачный сезон. Обычно около заневестившейся зайчихи собирается несколько агрессивно настроенных кавалеров, из которых потомство должен оставить самый приспособленный и жизнестойкий. А поскольку для зайцев нет ничего важнее стремительности бега, то и отцом должен стать самый резвый и выносливый. Беременность у зайчихи длится около 50 дней, в помёте бывает до 10 и даже 12, но чаще 5—7 крохотных зайчат. Рождаются они зрячими, в отличной курчавой шубёнке и с первых же дней существования могут передвигаться, прятаться и крепко затаиваться. Эти симпатичные живые комочки, пососав мать, расползаются и удивительно хорошо маскируются среди сухих прошлогодних листьев и травы. Неподвижных их не видят даже зоркие птицы. А четвероногие хищники крошек не зачуивают, потому что они не пахнут, а следов не оставляют.
Говорят, что зайчиха — плохая мать: детей, мол, кормит недолго, редко когда защищает, а вскоре бросает на произвол судьбы. Но будем справедливы в своих оценках. Да, зайчиха редко кормит своих детей, однако вовсе не от лени и беспечности! Просто она стремится сохранить маскировку несмышлёнышей, не оставляя хищникам пахучих следов возле них. Она имеет к этому основания, ведь молоко её очень питательно, белков и жиров в нём в 4 раза больше, чем в коровьем! В желудке зайчат оно образует чудесный сгусток, за счёт которого детёныши могут жить до 4 суток, усваивая его без каких-либо отходов.
В 10 дней от роду малыши начинают приобщаться к траве, а ещё через неделю становятся самостоятельными. Немаловажно и то, что зайчиха кормит всех зайчат, ей встретившихся, — своих и чужих. Это тоже важное приспособление в трудной борьбе за существование заячьего рода-племени: погибла одна мать — её детей выкормит другая.
Не исполнится зайчатам и недели, как у взрослых снова брачные заботы, потому что за лето им во что бы то ни стало надо воспроизвести 2—3 помёта, чтобы весь заячий народец пришёл к зиме более многочисленным, и чтобы в суровую зиму не все погибли. Лишь в тундре зайцы не успевают дать второй помёт, уж слишком там короткое лето.
Мало у каких зверей численность по годам изменяется так сильно, как у беляков. Бывает, что на 1 км2 держится до 100, а то и до 200—300 зайцев. И в этом же месте через 2—3 года может остаться 1—2 из них. Губят их болезни и холода. «Заячий мор» нещадно валит тысячи безропотных зверьков, а пройдёт несколько лет и снова их много прыгает меж кустов, снова оживляют снежную гладь характерными следами. И всё потому, что зайцы очень плодовиты. Настолько плодовиты, что зайчиха способна зачать новые жизни, ещё не разродившись созревающим в ней помётом.
Заяц любит свой участок обитания, где родился и вырос, и где будет до последнего дня своего. «Патриот», одним словом.

Ну, о косулях я много рассказывать не буду, поскольку с борзыми на этого зверя, как правило, не ходят. Другое дело, частый зверь на Зауральских землях, да к тому же премилый! А потому совсем не сказать непростительно.
Косуля (охотники называю её дикой козой) — жвачное из рода оленей животное. Рога у самцов прямостоячие, бугорчатые, с 3 отростками, реже с 4—5; самки же и вовсе безрогие. Хвост очень короткий. Цвет летом сверху от серо-бурого до рыжевато-бурого, зимой буровато-серый; зад и задняя часть бёдер летом желтоватого, зимой белого цвета.
Мужичок-лесовичок говорит, что самки легко приручаются и кротки, но самцы остаются злыми и раздражительными. Охотятся на косуль, в основном из-за шкурки.
Заметила я на одном из охотников и обувку, и шубейку из козлика. «Барловые -то в цене! — говорил обладатель дико-козьей одёжи. — Ранние шкурки на обувь идут, поздние — на козляки и дохи . Эх, до чего тёплые!».
«И сделал Господь Бог Адаму и жене его одежды кожаные и одел их», — вспомнились мне тогда строчки из Писания.

Что ж, теория теорией, а на практике увидишь и не сразу сообразишь, кто есть кто. Как бывалые охотники приговаривают: «Чаще, милочка, на природе бывать надобно, ча-а-аще!».

13.06.07 г.

«БОРЗОЙ ЯЗЫК»

Звонит мне как-то одна знакомая с Урала, мол, земля у вас для борзых создана, на охоту к вам хочу! «Что ж, — говорю, — приезжай, я и сама к этому интерес питаю. А у вас, конечно, горы одни, где ж борзым разбежаться?»
Знакомую звали Надей. Познакомились, уж и не помню точно как, толи по переписке, а толи по телефонному звонку. То намечалась наша первая встреча, как говорится, живьём. Признаться, не будь с ней собак, вряд ли бы узнала, уж настолько её внешность не соответствовала годам. Голова в болоньевом капюшоне казалась этакой оранжевой тыковкой, на которой улыбалось широкое в скулах лицо, с глазами как у косого — углами вверх. Большой высокий лоб едва прикрыт русой слегка вьющейся чёлкой. Сама она была ростика маленького, даже в одежде легко угадывалась худоба. На ногах кроссовки, торчащие из-под джинсового клёша. За спиной обкарманеный рюкзак, точнее рюкзачище, в котором, по всей видимости, поместились не только вещи хозяйки, но и миски, чёски, подстилки и другие принадлежности Надиных питомцев, которых на первый раз было всего два из десяти: старичок по кличке Жак такого же кремового окраса, как моя Хлорка, и здоровенный белоснежный молодой кобель по кличке Дукк — оба уиппета. Собаки, как впрочем, и сама хозяйка, были весьма энергичны и шустры, чем все трое привлекали к себе бесконечное внимание.
Поезд, с которым приехали мои гости, пришёл достаточно поздно, но это не помешало нам просидеть до глубокой ночи, делясь каждая своей собачьей жизнью. Замечу, что выражение «собачья жизнь» в отношении собачников, есть ничто иное, как успех четверолапых на выставках, в поле, на бегах и где бы то ни было ещё.
— Ладно, пойдём спать, а то завтра раным-рано в поле ехать, — первая предложила Надя. В отличие от неё — с работы, погрузившейся в поезд, проделавшей большое расстояние и по-приезду просидевшей со мной допоздна — я выглядела куда более усталой. Её энергия и оптимизм буквально били через край. Конечно, я охотно согласилась.
— Только собак нужно покормить, перед полем нельзя будет, — снова сказала гостья.
Я в очередной раз кивнула и полезла в шкаф, где хранила собачий корм. Заполнив мерным стаканчиком собачьи чашки, две я подала Наде, а одну поставила на подставку для Хлорки. Та жадно уткнулась в хрустяшки; следом, не теряя надежды на «лакомый кусок», поспешили Жак и Дукк.
— Отрыщ ! — резко сказала Надя. — А ну, убрали из чашки свои вощёки!
Собаки, исключая Хлорку, которая никак не отреагировала на сии странные звуки, недовольно попятились, точно раки, но при этом не перестали гипнотизировать чашку. Хлорка недоумённо обернулась на новичков, кхыркнула от застрявшей в горле пищи, и вновь продолжила ужин.
— Дбруц! — наконец поставила Надя проголодавшимся Жаку и Дукку чашки с едой.
Я подобно Хлорке кхыркнула и недоумённо посмотрела на гостью:
— Это по-каковски?
— По-борзому, — улыбнулась она. — Ну, отрыщ ты точно знаешь; дбруц — это то же, что и «ешь», а вощёк — это нос.
— Ну и ну, — удивилась я. — Я думала, что изощрённее мандибулы , да массетеров ничего больше не придумали, а тут оказывается…
— Толи ещё будет! — засмеялась Надя.
И точно!
Весь следующий день я чувствовала себя не иначе, как инопланетянкой.
— Вера-а-а, береги поле-е! — орали из колка мужики.
— Как беречь? От кого беречь? Зачем беречь? — округлив глаза, и вытянувшись в струнку от охватившего меня напряжения, бубнила я, стоя на номере.
Неудивительно, что выскочивший на меня заяц застал меня врасплох. «Столкнулись лбами»! Картина выглядела буквально так — заяц в одну сторону, я — в другую!

— Что ж ты, куда смотрела?
— Ну, с первым тебя!
— Вот коли б сразу, наш был бы, а?! — дёргали меня со всех сторон охотники, располагаясь в очередной раз на привал. К слову, привал — не менее главное на охоте, чем сама травля. Не зря ведь живёт поговорка: пока зайца убьют, вола съедят.
Тогда-то у костра, глядя на мелькучие искры, да беглые огоньки по пеплу и углям, мелькавшие точно заячьи уши, я и узнала, что означало непонятное мне выражение. Оказывается, когда зверь бежал на охотников с собаками, им кричали «Береги поле!». Однако то, что мне пришлось услышать дальше, не вписывалось в ворота моих познаний русского языка.
— Борзые пометили цвёлого русака и заложились! — начал было один.
— Гляжу, заяц сел на рубеж, не удаляется, а отрастает... — подхватил тут же другой.
— Ну! А резвые-то борзые спеют — и вдруг, одна могучим броском донесла себя к зверю, ударила грудью и поставила русака ушами назад. Мгновенно справилась и снова вихрем приспела — так и вздёрнула…
— …но не понесла на щипце, а именно «вздёрнула» — уточнил третий.
— Поймала-таки! — единогласно закончили рассказчики.
Вы что-нибудь поняли? Я тоже. Разве только то, что речь шла о борзой и зайце-русаке с конечным результатом в уже понятном слове «поймала».
А дальше, ещё не лучше. Гончатники тут же пустились травить свои байки, да какими словами.
— А голосистая какая! Так и сдваивает, да с заливом... жаль, скололась...
— …одних ног смычок...
— До чего паратые! Мастера...

«Да-а-а, — думала я, проводив через пару дней Надежду на вокзал, — бескрайний, точно поле, охотничий язык: какое разнообразие и по словарному составу, и по ассортименту языковых средств. И ведь у каждого своё: у легашатника, к примеру, «чистым верхом работает... да вот, тугостойная попалась... постановка блестящая...»; у норника — «размен, взяла по месту, встречная работа, открытая рубашка, одет плоховато шерсть в развале». Самое обидное, знай я этот особый язык чуть раньше, то прочувствовала б всю красоту травли, не лишилась бы радости да восторга в полной мере!»
Однажды прочитав из Писания текст: «Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия, потому что он почитает это безумием; и не может разуметь, потому что о сём [надобно] судить духовно. Но духовный судит о всём…», — задумалась, мол, почему некоторые люди заядлых собачников фанатами называют, да ещё, нередко, пальцем у виска крутят; почему не понимают? А Бог-то и показал почему! И решила я тогда: уж коли в охотницы записалась, то и ум должна иметь соответствующий.
С тех пор свободные минуты провожу за классикой мировой литературы, не забыв обзавестись и словарём охотничьих терминов. Уж очень полюбился мне «борзой язык»!

09.01.2007 г.

СВЕТИЛА

В это поле первого в моей жизни охотничьего сезона мне был дан настоящий подарок свыше: борзые гнали двенадцатого по счёту зайца, который полными ногами уходил в сторону соседнего колка! Хоть и богато Зауралье русаком, но такое изобилие косого даже бывалые охотники могли пересчитать по пальцам. Но, по-порядку.
Весь тот декабрьский день стоял тёплым и солнечным. Необъятные зауральские просторы кутались в снежные покрывала, от взгляда на которые слепило глаза. Будто Серебряное копытце проскакало по запорошенным полям, оставив после себя яркий свет благородных камней.
Местность, куда мы переехали в очередной раз, на первый взгляд казалась не очень удачной: колок слева, колок справа, посреди — пашня, переходящая в потное . Позади — лес, возле которого, заграждая путь зверю, мы остановили машины.
Вылезли, огляделись, поморщились, поспорили: где искать зайца, куда гнать, кого из борзых пускать… Только мужичка-лесовичка и слышно: «Поспешать — за зайцем гнать! Поспешать…» Понимая, что скоро совсем стемнеет, охотники, наконец, угомонились.

Своих борзых я оставила на присоле , собаки неплохо сработали , а потому, будучи вполне удовлетворённой, мне хотелось расслабиться и просто пройтись, вглядываясь в красоту, сотворённую Богом.
Но не тут-то было!
— Эх, хороша порошная ! — воскликнул Иван Иваныч, принимая командование строем борзятников на себя. — Без собак идёшь? В загон!
Когда я поняла, что последние слова относятся ко мне, было уже поздно. Делать нечего, плетусь в сторону указанного колка. Почему-то вспомнился детский стишок: «Вдруг охотник выбегает, прямо в зайчика стреляет». Я невольно улыбнулась: «Иван Иваныч и впрямь охотник, выбежал на меня по-настоящему вдруг. Что ж, в загон, так в загон!». Скажу, что задача загонщика — продвигаясь вперёд, криком и шумом трещоток вспугивать зайчишек, выставляя их собакам на линию охотников, что я и делала. Добросовестно проверяя в густом тёмном колке каждую лощинку, межи, бурьяны и другие излюбленные зверем места, я едва переставляла от усталости ноги. «Под каким кустом сидишь, косой? А ну, выходи!» — мысленно разговаривала я с воображаемым зайцем. С правой стороны от меня кто-то во всю глотку завопил:
— Береги поле!
— Колян, на тебя идёт!
— Береги поле! Поле береги!
Быстро освободиться от бурьяна мне не удалось, а когда выбралась, первое, на что я обратила внимание — сумерки. Пока мы прочёсывали колок, горизонты слились с вечерним небом и теперь не имели чётких границ. Я подняла голову вверх и… обомлела. Огромный светлый в пятнышку, будто в веснушках, лунный диск ещё немного и, казалось, опустится мне на голову. Рука невольно потянулась вверх. Я зажмурила левый глаз и пальцами коснулась прекрасного светила! Луна была действительно немаленькой, мне пришлось описать большой круг, чтобы провести ладошкой по её краям. Я опустила руку, безмолвно любуясь луной. Нет, в городе я точно не встречала её ни разу! Здесь, в небесных просторах, она была такой величественной, совсем не такой, как её сестрица-горожанка. В небесном болотце городской луны с каждым годом всё выше и больше разрастались высотные камыши, в верхушках которых сама луна казалась маленькой и бледной, а иной раз и вовсе куда-то терялась.
Пока я любовалась настоящей луной, охотники бурно обсуждали, как и куда ушёл заяц. Они эмоционально размахивали руками, то и дело оглядываясь на камыш. Несмотря на поздний час, разъезжаться, видимо, никто не собирался. В конце-концов, было решено выстроиться равняжкой и двинуться в потное.
Пройдя впустую немалое расстояние, один за другим начали выкрикивать, что слишком далеко уходим от машин, а пора бы уже по домам. И тут, будто выпущенная стрела, прямо из-под моих ног дёрнулся камыш и, мгновенно превратившись в зверя, просвистел в обратном направлении.
— Ату его! Ату, милая! — моментом среагировали охотники.
— Ату! Ату его!
Только сейчас до меня дошло, что этот зверь — тот самый заяц, который вышел из моего колка. Все разом развернулись на 180 градусов. Картина, представшая нашему взору, воистину захватывала дух! Колки оказались теперь настолько далеко, что терялись в равнинных просторах; скачки псовых были как на ладони. Борзые красиво резали след и буквально пели по сидельному зверю, наполняя наши сердца радостью, не поддающейся описанию.
— Господи, я этого никогда не забуду! — восторженно вырвалось у меня.
Несмотря на темноту, борзые прекрасно сработали, оставив своих хозяев в полном восторге.
Собаки стояли, вывалив сердечки .
— Коня положили, да зайца уходили, — вспомнилась мне поговорка. — У-у-умнички, наши.
Я улыбнулась и, закрыв глаза, запрокинула голову назад. Грудь жадно вдыхала зауральскую чистоту декабрьских полей, ведь завтра снова будет город, работа, суета… А ещё через пару дней синоптики обещали крепкий мороз, то-то придёт настоящая зима! А там и до Нового года рукой подать…
Быстро почувствовав ломоту в шее, я открыла глаза и во второй раз за вечер… обомлела. «Что это? Галлюцинации?». Тех же размеров и величия диск, только багровый! «Что это с луной? Почему она покраснела? Никогда не слышала, чтобы нечто подобное было в природе…» Я снова закрыла и открыла глаза. Нет, диск действительно багровый!
— Ничего не понимаю, — проговорила я вслух и, тряхнув головой, направилась к машинам.
Напоследок я всё же оглянулась назад: на поле, на скрывшийся в ночи горизонт, на небо, на…
— Белый!
И тут я всё поняла. Я медленно повернулась в противоположную сторону.
— Багровый!
«Это же солнце, Боже мой!» — уже мысленно продолжала я размышлять. Я, маленькая букашка на фоне необъятных просторов, стояла посреди пашни между двух величественных светил и не могла оторвать от этой красоты глаз. Там, где висела луна, вокруг был голубо-белый и таинственный свет, а где солнце — тоже обитала тайна, только нежная, какая-то детская… Да. Именно! Мне вспомнился детский рисунок. Воображение быстро нарисовало малыша, старательно выводившего большой красный круг. Художник отодвинулся, оценил, макнул кисть в воду и обвёл мокрой кистью вокруг только что нарисованного солнца. Вода, коснувшись свежих красок, тут же порозовела: у самого солнца темнее, дальше — светлее…
— Ве-е-ера-а-а!
Я вздрогнула. Машины гудели, люди кричали, собаки лаяли… Забыв об усталости, подобно борзой, я помчалась к остальным.
Уже дома перед сном я открыла Библию на оживших совсем недавно строчках: «И создал Бог два светила великие: светило большее, для управления днём, и светило меньшее, для управления ночью, и звёзды; и поставил их Бог на тверди небесной, чтобы светить на землю, и управлять днём и ночью, и отделять свет от тьмы. И увидел Бог, что [это] хорошо».

17.12.06 г.

ЖЕРТВА ОХОТЫ

В обед я живо рассказывала коллегам по работе о своих новых полевых приключениях.
— Была я раз на охоте… — прервала меня вдруг бухгалтер Раиса Игнатьевна. — Зайки так плачут перед смертью!
— Да ну тебя с твоей охотой! — тут же подхватила секретарь Любочка, имеющая свойство появляться там, где не ждали.
В офисе на мгновенье нависла тишина.
— А кто не плачет перед смертью? — вмешался в разговор до сих пор молчавший экономист Роман Николаевич.
Народ задумался, откинувшись на спинки новенькой офисной мебели. У меня же ком застрял в горле — действительно, таким ли я безобидным делом занимаюсь?
— Когда умирал мой отец, — сказала словоохотливая Раиса Игнатьевна, — он был молчалив, как никогда. А слёзы… — Она запнулась, отвернувшись к окошку. — Конечно, слёзы были. И не просто слёзы, а-а… боль, страх и мука одновременно. А, впрочем, — тряхнула головой Раиса Игнатьевна, — он всю жизнь прожил, как заяц на слуху. Время такое было… тяжёлое.
— Ну, братцы-кролики, — наливая себе в чашку горячего чая, воскликнула наш в фин.отделе ветеран Ольга Павловна. — Что-то вы тему завели недобрую!
— Отчего же? — возразила я. — Каждая прожитая минута, день, год… делает нас ближе к вечности. Знаете, что я увидела в маминых глазах за несколько минут до её смерти?
На мне сфокусировались взгляды всего нашего небольшого отдела, от чего я слегка поёжилась.
— Столько любви и радости! — мужественно сказала я, перебарывая дискомфорт. — Я уверена, она встретилась с Иисусом.
Уголки губ Романа Николаевича слегка растянулись в улыбке; остальные ничем не выдали своего отношения к сказанному. На мгновение в офисе снова нависла тишина. Я же размышляя, поразилась только сейчас замеченной разнице: предсмертный ужас и радость, близкая к счастью.
— Конечно, Библия учит, что люди имеют бессмертную душу, — прервала тихие размышления Раиса Игнатьевна.
— Ну, — протянула Любочка, — учёный мир тоже об этом говорит.
— Свет наш в оконце, — пошутил Роман Николаевич, подтрунивая над секретаршей, — животные тоже бессмертны? Впрочем, нет. Мне неведомо, сколько у собак, а у кошек точно всего лишь девять жизней.
— Не знаю, не знаю, — не соглашаясь с Романом Николаевичем замотала головой Любочка, — сколько учёные ни старались, не нашли ни в одном из представителей фауны той субстанции, что называется «бесконечность».
— Да, — кивнула я. — Писание тоже говорит, что души животного мира смертны, живут лишь однажды…
— Так-так-так… — потёр руки Роман Николаевич, — значит все утверждения, вроде «у кошки девять жизней», списали на берег, как устаревшие?
— Значит, — ответила Любочка.
— Первоначальный рай, описанный в Бытие, и рай в будущем, который видел Иоанн Богослов в Откровении, схожи тем, что природа и человек в прошлом и будущем были и будут в полной гармонии, — сказала я. — Про настоящее, увы, сказать нечего. Мы живём в мире, который уже ушёл из прошлого, но ещё не шагнул в обещанное будущее — словом, в том настоящем, когда природа живёт по принципу: сильные поедают слабых.
— О! — поднял указательный палец вверх Роман Николаевич. — А человек поедает и тех, и других. С этим я согласен на все сто! Что ж, друзья, пора по местам?

Женская половина фин.отдела быстро вымыла и убрала в шкаф чайный сервиз и народ рассосался.
Весь остаток дня я размышляла над разведением борзых: держать породу в чистоте — значит заботиться не только о внешних данных, но и рабочих качествах собаки. «Осудить легко, — думала я, — а ведь, наверняка, поднося ко рту политую кетчупом котлетку, ни один не вспоминает, что «она» некогда тоже плакала. Нам хочется мяса! Увы, это последствия греха».

— Брось переживать! — хлопая меня по плечам, утешали охотники, высаживаясь из машин возле очередного колка.
— Плотоядные регулируют численность растительноядных, больных и увечных! Согласись, это лучше, чем болезни или голод по истреблению корма, — наставлял меня охотовед Борис Егорович. — Без смерти нет экосистем, нет жизни, милочка. Человек тоже часть экосистемы.
— А, правда, Борис Егорыч, что из ружья выстрелил и без всяких мучений? — допытывалась я.
— Эээ… — замотал головой Иван Иванович. — Я соглашусь с этим, только при условии, что человек с ружьем всегда и только всегда попадает в «десятку»!
— Но, — развёл руками Борис Егорович, — по тому, сколько погибает подранков в охотничий сезон, могу предположить, что условие это не выполнено ни одним стрелком!
— Да ты знаешь, — воскликнул Иван Иванович, — что ружейная охота экологически вредная?
— Как это? — удивилась я.
— А так! Свинцовая дробь ядовита. Утки, вон, заглатывают её вместо камешков, чтоб пищу перетирать, и гибнут, глупыхи. А с борзы-ы-ыми, — Иван Иванович ласково дёрнул за смычок псовых, — это ж образец древнейшего экологически оправданного природопользования! Без охотничьей собаки нет правильной охоты.
— Верно, Иваныч! А ты, милочка, слухай, что старые охотники говорят! — хохотнул Борис Егорович. — Охота с собакой это тебе не в клубе сидеть, юбки протирать! Такая охота красива и доставляет человеку огромное эстетическое наслаждение… — романтически закончил охотовед.

Мы уже быстро и умело разошлись по номерам. Вскоре послышались голоса загонщиков:
— Хоп-хоп! Эээ, хоп!
— Парыся, парыся!
— Хоп-хоп!
И вдруг:
— Береги поле!
Слева от меня на соседнем номере вылетел беляк листопадник. Выдержав расстояние , охотник спустил со смычка пару псовых.
— Ату, милаи!
— Ату его! Ату!
— У-лю-лю!!! — неслось со всех сторон.
Мои уипетки заливаясь, рвались с бельевой верёвки, служившей мне в то поле поводком, который продёргивается в огромное кольцо на смычке. Стараясь удержать собак, я во все глаза глядела на полёт беляка и псовых.
Жалобный по-человечьи детский плач листопадничка смешался с победной песней борзых. Моё сердце сжалось от боли! Жизнь и смерть, где граница?
— Ай, молодец, Резвый! Ай, порадовал старика! — кричал больше всех хозяин статного огромного ростом с чёрными блинами по бокам кобеля, первым достигшего жертвы. Старик-охотник бежал к собакам, терзавшим тушку.

— Странно, — взглянув на мёртвого ушкана, сказала я, — издали казалось, что от него после борзых ничего не осталось, а тут даже шкурка целая!
— Эк, чудачка! — хлопнул себя по бедру Борис Егорович, — какая ж борзая тушку портить станет? А ну, Ваня, дай-ка трофей сюда!
Старик за задние лапы, потрясая в воздухе тушкой, протянул её охотоведу. Тот вынул из кармана складишок и умело отпазóнчил лапки.
— Попу куницу, дьякону лисицу, пономарю — горюну серого зайку, а просвирне — хлопуше заячьи уши! Держи, Иван, угощай своих! — протянул Борис Егорович заячьи лапки удачливому охотнику, по ходу потравив моих собак. Те с неведомой мне ранее злобой вцепились в заячьи лапки и с силой рванули на себя, но охотовед одним движением вырвал их из мощных челюстей.
— Будя, будя… — захохотали вокруг. — Ишь, как взаправдашние борзые!
На привале начатая утром тема вновь заняла наши умы.
— Охота с собакой гуманна, — старался перекричать всё ещё возбуждённых собак Иван Иванович, — после неё зверь либо пойман, либо убежал. А так, чтобы подранок какой затерялся в угодьях, обречённый на медленную смерть — не бывает такого!
— Какой зверь чаще всего оказывается трофеем? — Борис Егорович поднял вверх солёный огурчик на конце складишка. — Либо молодняк, либо старый, либо увечный. Понятно, по-человечески любого жаль, с экологической точки здрения — молодняк, — взглянул он на тушку листопадничка . — Бывает, что и здоровые животные становятся нашими трофеями. Но как там у вас?..
Он кивнул в мою сторону.
— …время и случай для всех их, так кажись в Библии?
Я кивнула, вспомнив Екклесиаста.
— Борзая никогда не оставит раненого зверя! — сказал дед Иван.
— Да и, чего говорить, здорового преследовать долго не станет, — сказал Борис Егорович. — Учёным делать нече, так они всё выясняют. Говорят, все пойманные собаками животные имели какой-нить недуг: плохое сердце, больные почки…
— Так уж и все, — не сдержалась я от улыбки: байки травите, охотнички? — «Никогда не оставит», «не станет преследовать»… С такими утверждениями можно и поспорить.
— Ладно, ладно, — отмахнулся охотовед. — Какая нынче молодёжь грамотная пошла, — подмигнул он остальным. — Пусть не все, но что собаки естес-сным порядком берегут животный мир от мельчания, да болезней — факт. Они вроде хищников не дают меняться генетическим особенностям животных!
— Хек! — мотнул головой дед Иван. — И откель ты только такое умное знаешь?
Вокруг костра дружно захохотали.
— А вот я вам сейчас сбацаю! — хлопнул Борис Егорович в ладоши, потирая их от души. — Пушные, когда их много становится, приносят вред лесному биотипу и дезорганизуют лесной биогеоценоз! О!
— Эк, ты Борис, грамотную молодежь разом переплюнул! — ещё громче захохотали охотники. — Расскажи-ка лучше нам байку какую…
— Ну, байку, так байку, — согласился охотовед. — Завезли однажды в Австралию и Новую Зеландию зайцев, так те у них до того размножились, что истребили всю растительность на пастбищах. Правительство Нового Южного Валлиса потратило на них около пятнадцати миллионов марок и громадную премию назначило тому, кто отыщет средство для борьбы с ними. Я слыхал, что опыты проводились: кроликов истребляли, заражая бактериями куриной холеры.
— Хватил куда: Австра-алия… Новая Зела-андия... Ты нам про Зауралье байки подавай! — поддел его Иван Иванович.
— А что, Борис Егорыч, в законе об охоте есть? — вмешалась Надя, всё это время помалкивавшая.
— В законе-то?.. Он руководствуется широким масштабом государственного хозяйства! — выдал Борис Егорович.
— Да вы нам попроще, Борис Егорыч, — засмеялась Надежда.
— Можно и попроще… — сделал серьёзное лицо охотовед. — На приходе закона записана, например, ценность лисьей шкурки, эт целая экспортная статья! От мышей с сусликами и то польза великая!
— Это какая же от них польза? — поднял густые брови Иван Иванович.
— Сам посуди, какая это пища и для кого!
— А-а-а… — почесал затылок Иван Иванович, — тоже верно.
— Основная пища соболя, куницы, норки… Относительно «предсмертного плача»… — вдруг резко сменил тему Борис Егорович, — скажу так: от зубов опытной собаки смерть наступает мгновенно. Сама видела, — обратился он ко мне. — Пётр Михалыч говаривал: «Хорошо ловила моя фаворитка! Жить не дала!» А молодняк учить надо, чаще в поле вывозить. Твои-то небось ещё ни одного зайца не словили? А?
— Ни одного, слава Богу! — улыбнулась я.
— Оть охотница, тоже мне! — с досадой хлопнут ладонью об импровизированную скатерть-самобранку дед Иван.
— Жалосливые пошли нынче охотники, — захохотали остальные.
— Это потому что из ребра! — пошутил Иван Иванович.
— Вы на нас, дамы, не серчайте, — глянул в нашу с Надей сторону дед Иван. — Раньше на Руси иные особы нам, мужикам, в пример бывали.
— Уж коли заговорили о древних видах охоты, так я вам расскажу, как на зайца ходили! — снова взял речь Борис Егорович. — А ловили в основном петлями из медной проволоки, да капканами, настораживаемыми в лесу между деревьями; у нас в Сибири зайца добывали в кляпцы, кулёмы, пасти, да елопцы, но боле рожнями — заострёнными, вбитыми в землю палочками, на которые зайцы на всём скаку напарывались.
— Ладно, Борис, девок ужастиками пугать, — оборвал его Иван Иванович. — Давай обсудим, куда двинем? Какой колок брать будем?

Ближе к полуночи, когда в охотничьем домике стихли людские и собачьи голоса, при свете керосиновой лампадки я открыла Библию, с которой никогда не расставалась: маленькая, удобная, рук не оттягивает. На очереди книга Исход.
«…пошлю пред тобою шершней, и они погонят от лица твоего Евеев, Хананеев и Хеттеев; не выгоню их от лица твоего в один год, чтобы земля не сделалась пуста и не умножились против тебя звери полевые: мало-помалу буду прогонять их от тебя, доколе ты не размножишься и не возьмешь во владение земли сей» — дочитывала я двадцать третью главу.
«Странно, получается… — подумала я. — Бог изгонял народы маленькими насекомыми, когда как сами изгоняемые представляли собой большую опасность для диких полевых зверей!»
— Ничего себе! — вдруг вырвалось у меня, — «…чтобы не умножились против тебя звери полевые» — шёпотом перечитала я строчку.
«Вот и ещё одна цель охоты на зверя, — сказала я сама себе, шлёпая по щекам и лбу – комаров-то тучи! — Если бы люди не охотились, да не наводили ужас на диких зверей, то неприятности доставляли б звери».
Вспомнился недавно перечитанный рассказ Астафьева, сцена охоты на диких коз, точнее, причина: «Дикие козы стаями вышли из лесов. Раньше и охотник-то не всякий мог их сыскать! А теперь из-за глубоких снегов и больших морозов в горах наступила бескормица. Да и не пугал никто дичину выстрелами. Козы осмелели и сожрали иные зароды дотла, на Августином покосе зарод раздёргали до решетинника и вот-вот уронят его, а там уж которое сено доедят, которое дотопчут.
Как же они без коровы-то?»
«Получается, по сей день: кто кого?» — Я вздохнула.
Сердце просило мира не только для себя, но для всей земли. Ведь оно, сердце-то, так велико: больше, чем вся вселенная! Но… Жизнь такова, как она есть здесь и сейчас вместе с её жестокостью и состраданием, на границе которых стоит Дерево Добра и Зла. Где же заканчивается добро и начинается зло? И как найти ту золотую середину у плода с этого Дерева? Да и есть ли она, середина?
«Господи, — закрыла я глаза, зарываясь с головой в спальный мешок, — когда же я ступлю на землю, где волк и ягнёнок будут пастись вместе, и лев, как вол, будет есть солому, а для змея прах будет пищею, где они не будут причинять зла и вреда на всей святой горе Твоей?..»
Не в силах боле сопротивляться с навалившейся усталостью, я тихо помолилась и позволила, наконец, бабушке Ночи себя убаюкать.

21.05.07-12.06.07

ЛЮБЕЗНА

Вся семья Дёминых, с которыми меня свела моя ненаглядная Хлорка, была влюблена в борзых. Они держали двух уиппетесс: полуторагодовалую Летти-Кити, по-домашнему, Котлета, и трёхмесячную Летти-Виолу, в простонародье, Вилка. Жила у них ещё двух с половиной лет русская псовая по кличке Душка. Правда, говоря «жила у них», получается не совсем верно, поскольку свой кров Паша и Наташа Дёмины делили только с Вилкой. Остальные собаки были равномерно распределены между их родителями. «Благо рядом живут!» — смеялась Наташа.
Семья Дёминых мне очень симпатична, душевные люди. Открытые: не боятся рассказывать о себе, своих собаках, делятся не только радостью, но и горем.
История, о которой собираюсь поведать, весьма грустная.

В тот год жили у Дёминых вместе со знакомыми нам Котлетой и Душкой, ещё одна борзая, уиппет по кличке Любезна. Было ей на тот момент семь с половиной лет, для собаки преклонный возраст.
На передней лапе у Любезны связки были перерезаны: в щенках на прогулке порезалась сильно, а ветеринары так прооперировали, что всё загнило. Лапу пришлось резать по новой, да только к ветеринарам Паша с Наташей Любезну больше не повезли. Обратились к человеческому врачу, Диме Калинину, владельцу Атамана, сына Любезны с третьего помёта. Дима-то и собрал всё, что осталось от увечной лапы Любезны, пришил, куда хватило потому, как до фасции уже отгнившие остатки не доставали.

Так вот, привезли Дёмины собак в Зауралье, чтобы полевого чемпиона заработать.
— Рубль бежит, сто догоняют, а как 500 споткнётся, неоцененный убьётся! — встретил их издали прибауткой мужичок-лесовичок.
— Охота пуще неволи, — засмеялась я, поддержав Ивана Ивановича.
— Ну, нет у нас, в секции, круче Любезны, — воскликнула Наташа в ответ на наши дружеские смешки, — и дети классные, почти все с дипломами, вот только поимки не хватает! Мало у нас простора для борзых, понимаешь, Верася, и зверя мало...
Я, конечно, понимала, да и гостям всегда рада! Впрочем, гости-то больше ночные: днём по полям скачут, а ко мне за полночь являются, чего не доглядели в полях, во снах досматривать.
До обеда, пока не было жары, мужичок-лесовичок Дёминым зайца не выставлял, потому как работали псовые. А после обеда повёл он нас в самое сердце полей и колков, где не только машины, но и люди-то редко появляются.
Идём, после обеда разморившиеся, и надо же такому случиться! Проходим мимо колка, заходим в него просто так, мы и зайца-то там не собирались давить, а он и из-под самых ног встаёт и прям на собак! Наташа Любезну и её первопольных детей — Атамана с Бойкой — отдерживает, расстояние высчитывает, и… набрасывает. Суки сразу мастерят: зайца обходят по дуге, отсекают от некоси, кобель его берёт без угонок, но силы не рассчитал, не успел затормозить, перевернулся, пал на лопатки и зайца выдыхает, дыхание сбил, и, слава Богу, больше за суками к зайцу не подоспел. А сукам очень трудно зайца взять без кобеля, тем более что Любезна с неполноценной лапой скачет чисто на азарте.
Уж они его щипали, щипали… даже за хвост прихватить умудрились, но не удержали. Так его и угнали метров за 500. А там дорога! А ведь это же уиппеты, им теперь хоть кричи, хоть в три раза громче ори — не остановятся. Заяц через дорогу вскинулся, а Любезна с Бойкой обе под один грузовик попали.
Наташа толстовата, в ней килограммов 30 лишних, быстро бежать не может. Я из колка выскочила и вместе с Наташей только издалека уж увидела, что собака на дороге лежит, а вторую за дорогу отбросило. Атаман ничего не понимает, по дороге мечется, а машины туда-сюда...
Паша первый добежал, обнял Любезну, ходит по трассе и ревёт. Мы по полю с Натальей бежим, слезами давимся. У Бойки с полспины шкуру содрало, а Любезне — всю голову изуродовало.
Едва докричались Атамана, оставили его на присоле. Идём к машинам, люди уже нам навстречу бегут.
У Димы с Леной, как у настоящих врачей, весь хирургический инструмент с собой. Открыли багажник в «восьмёрке» и прям там Бойку прооперировали, всё почистили, швы наложили.
Лена в положении, у самой токсикоз, а она собаку оперирует. «Бедненькая», — успеваю я подумать, глядя сквозь пелену слёз на её позеленевшие губы.
С последним швом, собак погрузили и двумя машинами домой их — Дёминых и Калининых — отправили.
— Что ж вы мёртвую собаку-то домой повезёте? Схоронили бы тут, — напоследок ещё прокричал мужичок-лесовичок.
— Нет, Иваныч, мы поближе к дому… — сквозь глухие рыдания проронил Паша и даванул, что есть сил на газ.
После обеда ещё жара спустилась. В машине кровь жутко пахнет, Душка нервничает, дёргается. Бойке-то всё равно, её обкололи. Как доехали, уж никто и не вспоминает, сердцу больно становится.

Спустя неделю в обществе охотников состоялась плановая вязка потомков Любезны. Дёмины решили: «Возьмём щенка, если будет в Любезночку». И надо же, уродился-таки щенок, копия прабабка! Так и появилась в их доме Вилка.
— Оть, шутники! — смеялись охотники. — Видать котлеты руками есть неудобно, так они вилкой обзавелись!..
После того случая Дёмины и на охоту не раз уж ездили, только в другой район, где дорог и в помине нет, как говорится, тишь, да гладь, сплошная благодать.

У меня же та история долго из головы не выходила. Так долго, пока в рифму не оделась.
БОРЗАЯ

Пискнул тормоз. Замерло шоссе
Пред бескрайней полевой красой,
Что в тумане, будто под фатой,
Скрыла лик заплаканный в росе.

Вышла из машины я, стою,
Полем очарованная враз,
Отвести не в силах своих глаз,
Молча, сердцем Господу пою.

Из-за леса, как из-под кудрей,
Луч-ручонка ласково взмахнёт,
Солнце сонно глазки свои трёт,
Чтобы подарить красу скорей.

Ветерок, проснувшись, потянул
За фату и сдёрнул с головы,
Обнажив причёску из копны,
Ласково соломинки раздул.

Вдруг из колка выскочил русак
И помчался по полю стрелой,
Будто от погони, от борзой,
Будто жизнь свою спасал, чудак!

Разлетелась тишина: «Гав-бах!»,
Музыкой азарта закружил
Лай борзой и утро оживил!..
А полёт?! Ах, до сих пор в глазах!

Прядь кудрей с лица убрал лесок,
Выпустил охотника: «Смотри!»
В такт летит борзая: раз, два, три…
Клич «Ату!» растёкся, будто сок.

Взглядом здесь, а сердцем к небесам.
Мчит косой к дороге, а по ней,
Наслаждаясь ветром скоростей,
Выжимая всё, летит «Ниссан».

«Стой! Отрыщ! Любезночка, ко мне!»
В ужас превратился весь восторг,
Жизнь и смерть вели привычно торг…
Визг, лай, кровь – всё будто бы во сне.

***
Столько времени прошло с тех пор 
Только помню всё я как сейчас.
Неизвестен нам ни день, ни час 
Смерть всегда приходит будто вор.

Только мы не думаем о ней,
Мы бежим подобно той борзой,
Видим цель, не слышим слов «Постой!..» 
Нам азарт, адреналин милей!

А приманка к смерти в пасть бежит;
Мы в азарте, радуясь: «Вот, вот!
Скоро наше счастье! Наш черед!» –
Но объятья смерть открыть спешит.

Помню я, как, обнявшись, лежал
Посреди дороги с мёртвым псом,
Под летящий над полями стон,
Старичок-охотник и рыдал…

Плач по нам Небесного Отца
Часто мы не слышим: трасса ведь,
Здесь свидетель разве что медведь…
Зверь же не поймёт сего конца!

Как нам важно слышать посреди
Шума всех дорог мирских – Отца,
Нашего Хозяина, Творца!
Если слышишь,
встань, душа,
иди!

13.06.07 г.

Записки охотницыПроза

Записки охотницы
Проза